их на мелкие части и рассеял по земле. Поэтому белемниты, известные у нас и немцев под именем громовых стрелок, в Литве называются
сосцами Лаумы (
Laumês papas). В этом предании узнаем мы общий индоевропейский миф о том, как в период весенних гроз бог-громовник преследует в любовном экстазе полногрудых облачных нимф, быстро убегающих от его губительных объятий, разит их своими молниеносными стрелами, и проливая на землю молоко-дождь, разносит на части летучие облака-груди[592]. Желая пояснить себе эту вражду Перкуна к Лауме, народ, давно позабывший первоначальный смысл сказания, добавил его сравнительно позднейшей чертой о любви небесной нимфы к смертному. Еще доселе Литвин, увидев радугу, говорит, что Лаума распустила свой кушак и кокетливо прельщает богов и смертных. Издалека блестит она своим поясом и как бы манит к себе; но как скоро захочет кто-нибудь к ней приблизиться, Лаума тотчас же скрывает, прячет свой пояс[593]. Древние галлы почитали радугу поясом бога Гу, победителя великанов (туч), владыки вод (дождей) и покровителя земледелия, который разъезжал по небу на колеснице из солнечных лучей. Болгары рассказывают о радуге, как о поясе Пресв. Девы или мифической святой Недельки. «Не тѫчено, не вапцвано, не шарено, не предено, а пошарено от
Богородичини-ят поѥ
c» выражается болгарская загадка о радуге[594]. Представление радуги поясом не чуждо и некоторым другим народам. Потт указывает, что у турков и даже в Африке радуге даются названия, означающие: «шарф божий», «небесный пояс»[595].
д) Радуга = мост. Выше мы указали, что с радугой соединялась поэтическая метафора «небесной арки»; тоже воззрение сказалось и в древнегерманском уподоблении радуги – чудесному мосту, перекинутому легким сводом с неба на землю. Эдда называет радугу Asbrû (Asenbrücke): это лучший из всех мостов в свете, он крепко создан из трех цветов, и светлые боги (асы) переезжают по нем на своих конях подобно тому, как и литовской Лауме радужный пояс ее служит мостом для нисхождения с небесных высот на землю. Один конец этого моста достигает Himinbiörg’a (=himmelsberg, т. е. небесного свода), жилища бога Геймдалля (Heimdallr), который приставлен оберегать мост от демонических великанов туч и туманов (hrimthursen и bergriesen), чтоб они не вторглись чрез него в светлое царство богов. Но при кончине мира, когда поедут чрез него злобные сыновья Муспелля (Muspell = welifeuer), мост разрушится[596]. Болгарское предание утверждает, что до всемерного потопа не было радуги; когда же земля осушилась и Ной принес Богу жертву, то Господь обещал ему, что потопа не будет до Второго Христова пришествия, и во свидетельство дал радугу и изрек: «пока сияет на небесах радуга – до тех пор не бойтесь, а когда не станет радуги – это будет знамением, что близится день страшного суда»[597]. В старинных рукописных сборниках апокрифического содержания говорится: «дугу же сотвори Бог по потопе» (Полууставн. сборник 1531 г.)[598]; «по потопе знамение положи Бог на небеси – дугу, еже второму потопу не быти»[599].
Предания эти, очевидно, образовались под непосредственным влиянием Ветхозаветного сказания (Бытия, гл. IX), что Господь, устанавливая союз свой с Ноем и его семенем, дал радугу «во знамение завета»; но с этим библейским сказанием суеверный народ слил свои старинные представления. Суровое время зимы языческий миф почитал эпохой владычества враждебных и нечистых сил, весенние разливы и грозы, сопровождаемые дождевыми ливнями, изображал в грандиозной картине мирового потопа, а являющуюся весной вслед за дождями радугу признавал знамением возрождения природы, грядущего лета, осушающего поля и нивы, и благодатного союза неба с землей = царства богов с юдолью смертных. С приходом зимы пропадает = рушится небесная дуга и жизнь замирает, или, говоря мифическим языком, настает кончина мира.
Представление радуги – мостом не чуждо и славянам, как можно заключать из указаний сказочного эпоса. Красавица-царевна, принадлежащая к разряду облачных нимф, влюбляется в прелестника Змея Горыныча (демонический тип громовника). Но сойтись им трудно: их разделяет широкая огненная река, соответствующая известному адскому потоку. Царевна ухитряется: она добывает волшебное полотенце, бросила его – и в ту же минуту полотенце раскинулось и повисло через реку высоким красивым мостом[600]. Или, по другому рассказу: скачет Иван-Царевич от Бабы-яги, доезжает до огненной реки, – махнул три раза платком в правую сторону – и откуда ни взялся, повис через реку дивный мост; переехал на другой берег, – махнул платком в левую сторону только два раза, – и остался мост тоненький-тоненький! Бросилась Баба-яга по мосту, и как добралась до средины – мост обломился и она утонула в воде[601]. То же волшебное действие придается сказками и полотенцу: махнешь одним концом – явится мост, а махнешь другим – мост пропадает. Этот сказочный мост-полотенце совершенно тождествен с мостом-поясом Лаумы.
е) Радуга = престол. Словенцы называют радугу hoshij stol (stolez) – божий престол, подобно тому, как кельты почитали ее седалищем богини Церидвены[602]; а в Калевале упоминается красавица, дочь Лоухи, которая восседает на радуге, как на скамейке[603].
Мифическая связь понятий: света, зрения, огня, металла, оружия и жолчи
В истории древнейшего языка кроется источник многих мифических представлений. Человек первобытный всякий предмет и всякое явление называл по тому впечатлению, какое они производили на чувства своими свойствами и действиями. Но как многие предметы и явления могут производить одинаковые впечатления, то естественно, что они были сближаемы народной фантазией и обозначались названиями, родственными по корням. Это филологическое сродство понятий отразилось и в развитии мифа.
Представим несколько примеров тому, как зарождаются в народе верования в мифическую связь обожествленной стихии света с другими понятиями, которые нам кажутся такими отдаленными от понятия света и такими различными между собой.
а) Свет и зрение. Солнечный свет дает возможность видеть и различать предметы окружающего нас мира, их формы и краски, а темнота уничтожает эту возможность. Подобно тому зрение позволяет человеку осматривать и распознавать внешнюю природу, а слепота погружает его в вечный мрак. Без глаз так же нельзя видеть, как и без света. Оттого стихия света и глаза, как орудия зрения, в первоначальном языке обозначались тождественными названиями: 1) зреть, взор, зоркой и зор (церковно-славян.) – свет, зоря, зарница (малорос.: блискавиця) – отдаленная молния, зорница — утренняя звезда, предвестница зори, глагол зорить — прочищать, прояснять, например, зорить масло, т. е. дать ему отстояться, очиститься. Слово зрак, означающее у нас око, глаз, у сербов значит: солнечный луч; 2) видеть и видело (сербск.) – свет[604]; 3) глагол дивиться (малоросс.) – смотреть и санскритский его
