нее живым.
Переодевшись и пройдя все инстанции, я вернулся в холл и доложился капитану. Он выдвинул ящик стола и выложил на стол мой паспорт.
— Ладно, сынок, — сказал он. — Сейчас у тебя есть последний шанс передумать. Я буду смотреть в ту сторону, и если ты быстро схватишь свои документы, выбежишь в дверь, отправишься в порт и найдешь себе место на борту любого судна, движущегося подальше отсюда, я не сумею тебя остановить.
— Ничего подобного я делать не собираюсь, сэр.
— Зря, — сказал он. — Помяни мое слово, зря. Еще неделю назад я был бы рад твоему визиту, но ситуация на фронте меняется. Узкоглазые рвутся вперед, и у нас нет времени, чтобы отправить тебя в учебку, после которой у тебя были бы хоть какие-то шансы выжить. Через пару дней ты окажешься на фронте, — при этих его словах я внутренне возликовал. — Но, откровенно говоря, я не думаю, что твое присутствие там что-то изменит.
Он помахал своим протезом.
— Мне тошно отправлять тебя туда, куда не могу попасть я сам, — сказал капитан. — Удачи тебе, сынок.
— Я не верю в удачу, сэр. Я верю в хорошую подготовку.
— Ты говоришь правильные слова, но в неправильное время, — сказал он, нажимая кнопку на столе. Боковая дверь открылась, и из нее вышел парень моего возраста, одетый в такую же форму, как и я, только вот у него было оружие. — Рядовой проводит тебя к остальным.
* * *
Остальных было пять человек, и одного взгляда на эту компанию было достаточно, чтобы понять — их шансы пережить первое же столкновение с имперской армией стремятся к нулю.
Троим было глубоко за пятьдесят, одному едва ли исполнилось двадцать, и он был тощ, как щепка, носил очки, постоянно их поправляя, и у меня возникали сомнения, сможет ли он вообще поднять автомат. Пятому было лет тридцать, и он выглядел как человек, только начавший выходить из недельного запоя.
Нас оставили ожидать своей участи в бывшем конторском помещении, из которого вынесли всю конторскую мебель. А может быть, тоже пустили на дрова.
На окнах здесь были решетки, а на полу лежало несколько матрасов. За хлипкой, наспех сбитой из фанеры перегородкой, находился санузел.
Здесь тоже было холодно, почти как на улице, но Сэм позаботился о том, чтобы я не замерз.
Я присел на один из матрасов.
— Гийом, — представился пьяница.
— Франсуа.
— Где тебя загребли?
— Нигде. Я пришел сам.
— А, сумасшедший, — сказал он. — Надо же, а похож на человека, так сразу и не скажешь… Значит, вас теперь таких двое.
— Вот как?
— Я тоже доброволец, — сказал субтильный юноша в очках. — Меня зовут Филипп.
— Франсуа, — мы пожали друг другу руки. — Сколько вы уже тут сидите?
— Я со вчерашнего дня, — сказал Филипп.
— А я уже трое суток тут торчу, — сказал Гийом. — И когда меня сюда притащили, здесь никого не было. Думаю, они должны довести количество бедолаг хотя бы до десятка перед тем, как отправят нас на бойню.
— Вижу, ты довольно пессимистично настроен, — сказал я.
— Оптимистов перебили еще при прошлом наступлении, — сказал Гийом. — В этой войне у нас нет шансов. Узкоглазые захватили весь мир, с чего кто-то решил, что мы здесь можем выстоять?
Положа руку на сердце, я не ожидал, что в местной армии меня будут ждать настолько упаднические настроения. Если в боевых частях дела обстоят не лучше, то много они не навоюют. Вообще непонятно, как им удалось продержаться так долго.
Теория о вмешательстве извне начинала обрастать плотью. Но если у них там, почти у самой линии боестолкновения, находится стабильная червоточина, как им, черт побери, удается удержать это в тайне?
Или это секрет Полишинеля и всем, кроме меня, об этом давно известно?
— Мы — последний оплот свободы, — заявил Филипп. — И даже если нам суждено погибнуть, мы погибнем свободными людьми.
— Буду держаться от тебя подальше, — сказал Гийом, показушно отодвинувшись от него на пару сантиметров. — Вдруг это заразно.
Старшее поколение «добровольцев» не принимало участия в беседе. Они держались вместе, и было похоже, что всех вместе их сюда и доставили. Как я узнал позже, они работали в одной мастерской, еле сводящей концы с концами, и когда она окончательно обанкротилась, вместе с ней пропала и выданная ее работникам бронь.
Мужчины решили, что они слишком стары, чтобы бросаться в бега, и просто стали ждать, когда за ними придут. Ждать пришлось недолго.
— Здесь хоть кормят? — спросил я.
— Два раза в день, и довольно паршиво, — сказал Гийом. — Не считая тех галет, которые нам дают на завтрак. Или вместо завтрака. И кофе отвратительный. Но надо радоваться тому, что есть, потому что в окопах кофе вообще можно не найти.
«Похоже, что ты наконец-то попал в родную стихию», — сказал Сэм.
Идея погибнуть свободным человеком, держащим в руках оружие и сражающимся с настоящим врагом была мне не так уж чужда, однако я все же надеялся, что до этого не дойдет. Мне лишь бы добраться поближе к белому пятну, понять, что там происходит, и как я могу это использовать в своих целях (если в принципе могу), а дальше можно будет помахать армии платочком и сделать ноги. В конце концов, присяги Свободному Анклаву я не давал, а демон, живущий внутри меня, должен помочь мне выжить в драке.
Глава 22
Сержант Дювалл был огромный, лысый, черный и очень громкий.
— Ну что, псы войны! — проревел он. — Я уже горжусь вами, и вы тоже должны гордиться собой, потому что сегодня вы вступаете в элиту вооруженных сил Свободного Анклава Северной Америки!
Псы войны, а было нас человек двадцать, особой гордости не проявили. Единственное, на что хватало псов войны, это стоять более-менее в одну линию и слушать сержанта, который прибыл сюда, чтобы доставить нас в нашу часть.
— Артиллерия — это боги войны, авиация — это ангелы, парящие в небесах, но без нас они ничего не стоят. Без нас они не выигрывают войны. Пушки не захватывают города, истребители не смогут удержать линию обороны. Все это делаем мы, пехота!
Сержант продолжал орать так, словно его аудиторию
