дерево вырастет таким большим, что в его тени поместится весь пир. Дуб ещё молодой. Крона тянется вверх, а не вширь. Но к следующей осени, думаю, под ним уже можно будет поставить стол.
Я посмотрела на него, и между нами, в тёплом свете свечи, над картой, исчерченной линиями будущих дорог и домов, повисло то молчание, которое за эти месяцы стало нашим языком: молчание, в котором было всё, что мы знали друг о друге, и всё, чего ещё не знали, и обещание узнать.
— Стол поставим, — сказала я. — Но готовит Бриджит. Я к котлам больше не подхожу.
Коннол рассмеялся, морщась от боли в плече, я рассмеялась в ответ, и наш смех, негромкий, усталый, был похож на первые капли дождя после долгой засухи: мало ещё, но земля уже впитывает, и корни уже тянутся навстречу.
Глава 36
Весна пришла в начале марта, исподтишка, как вор, которому не хватает наглости войти через дверь: сначала потемнел снег на южных склонах, потом зажурчали ручьи под ледяной коркой, потом однажды утром я вышла на крыльцо и почувствовала в воздухе что-то новое, сырое, тёплое, пахнущее мокрой землёй и прошлогодней травой, и поняла, что мы дожили.
Королевский гонец прибыл в середине месяца, когда дороги превратились в реки грязи, и то, что он вообще добрался, говорило либо о его отваге, либо о том, что король очень хотел, чтобы послание было доставлено быстро. Молодой, тощий парень в гербовой накидке, забрызганной грязью до самого ворота, на лошади, которая еле переставляла ноги, въехал в ворота башни, спешился, пошатнувшись от усталости, и потребовал, чтобы его отвели к риагам, обоим, немедленно.
Мы встретили его в зале и гонец, окинув нас быстрым взглядом, видимо, убедившись, что перед ним действительно те, к кому его послали, достал из седельной сумки кожаный тубус, запечатанный королевской печатью, и протянул Коннолу.
Коннол сломал печать, развернул пергамент, пробежал глазами и передал мне.
Я читала медленно, вчитываясь в каждое слово, написанное ровным, красивым почерком королевского писца на хорошем пергаменте, пахнущем чернилами и воском, и с каждой строкой что-то внутри меня отпускало.
Торгил казнён за измену короне. Публично, в Таре, при свидетелях, с перечислением всех его преступлений: организация междоусобиц, незаконный сбор войска, нападение на земли, находящиеся под королевским надзором. Голова его, сообщал указ с канцелярской бесстрастностью, выставлена на копье над воротами Тары в назидание прочим.
Сорша приговорена к пожизненному заточению в монастыре на дальних островах, о которых рассказывали моряки, что ветер там дует не переставая, камни мокрые круглый год, а из живых существ водятся только чайки, монахини и тоска. Подходящее место для женщины, которая всю жизнь плела интриги при чужих очагах.
Последний параграф я перечитала дважды, потому что глаза застлало и буквы расплылись. Король официально признавал клятву крови между Коннолом и Киарой, даруя им совместный титул наместников трёх объединённых туатов: туата Коннола, туата Киары и бывших земель Торгила, отныне переходящих под их управление. Мы были больше не просто местные вожди, спорящие с соседями из-за поля и коров. Мы стали законными правителями, за которыми стоял авторитет короны.
Коннол велел собрать людей, всех, кто поместится в зал и во двор, и гонец, выйдя на крыльцо, зачитал указ вслух, его молодой и звонкий голос, разнёсся над толпой, в которой стояли бок о бок наёмники и деревенские мужики в латаных рубахах, воины Коннола и бывшие рабы Брана, старики из дальних деревень и женщины с детьми на руках, все они слушали, затаив дыхание, и когда гонец произнёс последние слова, во дворе повисла тишина, долгая, оглушительная, а потом кто-то выдохнул, кто-то всхлипнул, и Кормак, стоявший рядом с Лорканом, вскинул кулак и заревел басом так, что с крыши сорвалась стая голубей:
— Да здравствуют риаги! Оба! До последнего камня!
Крик подхватили, и он покатился по двору, по стенам, по башне, и в этом крике, рваном, хриплом, радостном, была вся усталость прошедших месяцев и вся надежда тех, что были впереди.
Совет старейшин я созвала через неделю, когда страсти улеглись, гонец отбыл обратно, а люди вернулись к работе, которой, впрочем, меньше не стало: весна означала пахоту, посев, ремонт дорог, достройку домов и ещё сотню дел, каждое из которых требовало рук, голов и серебра.
В зал, вычищенный Мойрой до блеска, застеленный свежим камышом и освещённый восковыми свечами, которые Орм привёз от торговца на побережье, сошлись старейшины всех трёх туатов. Наши сели по левую сторону длинного стола, люди Коннола по правую, а старейшины бывших земель Торгила, двое крепких, седобородых мужчин с настороженными лицами и третий, помоложе, нервно теребивший край рубахи, расположились в торце, отдельно от обеих сторон, как сироты на чужом пиру.
Я встала во главе стола, Коннол сел рядом, чуть позади, уступая мне слово, и этот жест, молчаливый, намеренный, заметили все: муж-воин, чья рука привычнее к мечу, сидит и слушает, пока жена говорит. В этом мире подобное было редкостью, граничащей с чудом.
— Я собрала вас, — начала я, обводя взглядом лица вокруг стола, каждое из которых несло на себе печать долгой, тяжёлой зимы, — чтобы обсудить будущее. Три туата, которые прежде враждовали, грабили друг друга и пускали кровь из-за каждого пастбища и каждой реки, теперь волей короля и нашей собственной, стали одним. Вопрос в том, как нам жить дальше, чтобы через год не перерезать друг другу глотки заново.
Старейшины бывших земель Торгила напряглись. Они ждали расправы, конфискаций, наказаний за то, что их вождь натворил, и по их лицам, осторожным, замкнутым, было видно: они готовились к худшему и заранее смирились.
То, что я предложила, заставило их опешить.
— Первое, — проговорила я, разворачивая перед ними пергамент, на котором Коннол и я, просидев над ним три ночи, записали пункты того, что я про себя называла «Великим Уговором», хотя вслух произносить это название было бы пафосно, и Коннол наверняка фыркнул бы. — С этого дня кровная месть между родами запрещена. Все споры, будь то о земле, о скоте, об оскорблении или о чём угодно ещё, решаются судом обоих риагов. Мы выслушиваем обе стороны, вызываем свидетелей и выносим решение. Кто поднимет руку на соседа, минуя суд, ответит перед нами.
— Второе, — продолжила я, пока они переваривали первое, — общая оборона. Каждый туат выставляет воинов в единое ополчение, которое защищает границы всех трёх земель, а не только своей. Воины бывшего
