туата Торгила присягают общему знамени наравне с нашими. Мы больше не соседи, ворующие друг у друга коров. Мы один народ.
— Третье, — я указала на карту, развёрнутую рядом с пергаментом, — земля. Я знаю, что у некоторых из вас поля истощены, выбиты скотом, заброшены. На бывших землях Торгила есть плодородные участки, которые пустуют, потому что людей, чтобы их обрабатывать, не осталось. Мы перераспределим наделы: те, чья земля не родит, получат участки на новых территориях, в обмен на долю урожая в общую казну. Казна пойдёт на дороги, мельницы и содержание ополчения.
Тишина за столом стояла такая, что я слышала, как потрескивает фитиль ближайшей свечи. Старейшины переглядывались, и на лицах их, суровых, обветренных, я читала смесь недоверия и осторожной, боязливой надежды, какая бывает у людей, которым протягивают руку после того, как били.
Первым заговорил старший из торгиловых, кряжистый, седобородый мужик с перебитым носом и руками, похожими на корни старого дуба.
— А если мы откажемся? — буркнул он, исподлобья глядя на меня.
— Не откажетесь, — ответила я спокойно. — Потому что вам некуда деваться. Торгил мёртв, его земли теперь наши, и единственное, что стоит между вами и нищетой, это то, что я только что предложила. Но если хотите попробовать пережить ещё одну зиму без зерна, без соли и без защиты от набегов с побережья, воля ваша. Мы никого не держим.
Он засопел, покрутил в пальцах ус и буркнул:
— Ладно. Слушаем дальше.
Обсуждение затянулось до глубокой ночи. Спорили о границах наделов, о доле урожая, о том, кто командует ополчением и сколько воинов должен выставить каждый род, голоса то и дело поднимались до крика, и Финтан дважды вставал из-за стола, кладя руку на рукоять меча, и Орм дважды усаживал его обратно молчаливым взглядом. Но к полуночи, когда свечи оплыли до огарков, а горло моё саднило от бесконечных разъяснений, уговоров и споров, все семеро старейшин поставили свои метки на пергаменте, кто крестом, кто кривой закорючкой, а кто и отпечатком большого пальца, вымазанного в чернилах, потому что грамотных среди них было двое из семи.
Великий Уговор вступил в силу.
В последующие недели, пока земля оттаивала и дороги подсыхали, я занималась тем, что Коннол, усмехаясь, называл «строительством державы из грязи и палок». Каждый вечер, склонившись над картой, я чертила: дороги, связывающие три центра туатов широким трактом, по которому могли бы пройти и торговые повозки, и войсковые колонны. Рыночную площадь у стен башни, где торговцы из всех трёх земель могли бы встречаться, торговать и ругаться из-за цен, вместо того чтобы ругаться из-за границ. Ремесленные ряды: кузницу побольше, гончарную мастерскую, ткацкую, потому что люди, у которых есть работа и заработок, воюют реже, чем люди, которым нечего терять. Общие амбары на случай неурожая, куда каждый род откладывал бы долю зерна про запас.
— Ты строишь город, — пробормотал Коннол однажды вечером, разглядывая мои чертежи, испещрённые пометками и стрелками.
— Я строю будущее, — ответила я и тут же скривилась, потому что фраза вышла пафосной. — Ладно, я строю место, где люди смогут жить, не опасаясь, что завтра придёт очередной Торгил и всё сожжёт. Дороги, стены, рынок, закон. Остальное они построят сами.
Отдельным пунктом стояла река. Русло, заросшее ивняком и заваленное топляком, нужно было расчистить, углубить на мелководье, чтобы небольшие торговые лодки могли подниматься выше по течению, связывая наш север с рынками центральных земель. Работа тяжёлая, долгая, на целое лето, но если получится, торговля оживит эти земли быстрее, чем любые указы и уговоры.
Коннол предложил герб. Новый, объединяющий символы трёх родов: серебряный олень его рода, золотая ладья рода Киары и, после долгих споров с торгиловыми старейшинами, серебряный вепрь, потому что вепрь принадлежал земле, а не предателю, и люди, жившие на этой земле, не должны были стыдиться своего знака из-за одного подлеца. Герб вырезали на новых воротах башни, которые Эдин поставил взамен старых и которыми гордился так, что гладил их каждое утро, проходя мимо.
Грамоте я начала учить в апреле. Отобрала двенадцать мальчишек и четырёх девчонок из всех трёх туатов, усадила их в зале за длинный стол, выдала каждому дощечку, покрытую воском, и заострённую палочку и принялась объяснять, что такое буквы, цифры и зачем человеку уметь читать и считать. Мальчишки ковыряли в носу и толкались локтями, девчонки старались, одна, черноволосая Ниав из торгиловых земель, схватывала так быстро, что через неделю уже выводила своё имя, криво, с нажимом, прорезая воск до дерева. Коннол, заглянувший на урок, постоял в дверях, посмотрел на мою перепачканную воском рубаху и на мальчишку, заснувшего на дощечке, и пробормотал:
— Наёмничий отряд и тот проще было тренировать.
— Так и есть, — проговорила я, разнимая двоих мальчишек, вцепившихся друг в друга из-за дощечки.
К маю, когда яблони за стеной зацвели и воздух наполнился сладким, одуряющим ароматом, от которого кружилась голова и хотелось бросить все дела и просто сидеть на крыльце, подставив лицо солнцу, строительство набрало такой ход, что башню было не узнать. Вокруг неё, по обе стороны от тракта, тянулись ряды новых домов, ещё не достроенных, пахнущих свежим деревом и известью, с каменными цоколями и соломенными крышами, и между ними, по размеченной Эдином улице, уже ходили люди, и кто-то уже развесил бельё, и откуда-то тянуло дымом и кашей, и чей-то ребёнок, голый по пояс, сидел на куче брёвен и ревел, потому что занозил палец, и это было так нормально, так обыденно, так по-человечески, что у меня каждый раз, когда я проходила мимо, щипало в носу.
Вечером в один из тех длинных, тёплых майских вечеров, когда солнце садится нехотя, цепляясь за верхушки деревьев, будто ему жалко уходить, мы с Коннолом вышли из башни и остановились у дуба.
Дерево, посаженное его отцом, пережило зиму. Ствол в добрый обхват, стоял крепко, и кора на нём, гладкая, светлая, не тронутая ещё глубокими бороздами времени, была тёплой от заходящего солнца. Крона тянулась вверх, как у всех молодых деревьев, ещё не набравших настоящей мощи, но на ветвях, голых и чёрных всю зиму, набухли почки, крупные, клейкие, готовые вот-вот лопнуть и выпустить первые листья.
Коннол протянул руку и коснулся коры, провёл пальцами по стволу, как гладят живое существо, которое долго не видел.
Я стояла рядом, глядя на вечернее солнце, бьющее сквозь ветви, и на строителей за нашими спинами, тащивших брёвна и перекликавшихся, и
