на Эдина, который, осипший в очередной раз, молча тыкал палкой в землю, показывая, куда класть камень, и на Бриджит, вышедшую на крыльцо кухни с поварёшкой и задравшую голову к небу, проверяя, не собирается ли дождь, и на Мойру, развешивавшую бельё на верёвке между столбами, и на Кормака и Лоркана, сидевших на лавке у ворот и о чём-то спорящих, размахивая руками.
Всё это построили мы. Из грязи, из пепла, из ничего. Из горсти бывших рабов и кухонного ножа, из мешочка золота, положенного на стол со словом «наше», из вечеров над картой, из ночей под одной шкурой, из упрямства, ярости, страха и чего-то ещё, чему я наконец, стоя у этого дуба, в тёплом майском свете, решилась дать имя.
Коннол взял мою руку. Просто взял, как берут что-то привычное и дорогое, не глядя, не спрашивая, и его горячие, шершавые пальцы, знакомые до последней мозоли, сплелись с моими.
— Знаешь, о чём я сейчас думаю? — спросил он.
— О том, что к осени под этим дубом можно будет поставить стол.
Он покосился на меня, и в серых глазах его, золотых от закатного солнца, мелькнуло удивление, а потом смех, тихий, тёплый.
— Откуда ты знаешь, о чём я думаю?
— Я твоя жена, — ответила я.
Он рассмеялся, притянул меня к себе и поцеловал в макушку, и мы стояли так, у молодого дуба с набухшими почками, на фоне строящегося города, в последних лучах майского солнца, и тёплый, весенний ветер, пахнущий землёй, цветами и свежим деревом, ворошил наши волосы и раскачивал ветви над нашими головами.
А впереди были годы работы. Дороги, которые нужно проложить. Русло, которое нужно расчистить. Дети, которых нужно научить читать. Урожай, который нужно вырастить. Стены, которые нужно достроить. Люди, которых нужно накормить, вылечить, примирить, убедить, что жизнь стоит того, чтобы за неё держаться.
Эпилог
Город просыпался медленно, лениво, нежась в полуденном зное, который в июле наваливался на долину так, что даже куры прятались в тень под телегами и отказывались нестись, а собаки лежали у стен, вывалив языки, и не реагировали даже на кошек. Я стояла на балконе второго этажа башни, которого десять лет назад не существовало, потому что десять лет назад здесь была голая каменная стена с бойницей в ладонь шириной, а теперь, после трёх перестроек, расширений и одного грандиозного скандала с Эдином, который заявил, что балкон обрушится, если не вбить лишний ряд свай, стояла открытая площадка с деревянным ограждением, с которой видно было всё — от рыночной площади у подножия стен до дальних холмов, синеющих на горизонте.
Город раскинулся вокруг башни. Старая цитадель, обросшая вторым кольцом стен, каменных, крепких, сложенных Эдином и его учениками из того самого известняка, который мы когда-то таскали для облицовки рва, возвышалась в центре, а от неё, по обе стороны широкого тракта, тянулись улицы: добротные каменные дома с черепичными крышами, которые заменили солому три года назад, когда гончар Руан научился обжигать плитку, мастерские, лавки, амбары, конюшни, и между всем этим, по утоптанной земле, сновали люди — сотни людей, больше, чем я когда-либо могла себе представить, стоя на крыльце разорённой башни с горстью бывших рабов за спиной.
С балкона я видела рыночную площадь, где каждый вторник и пятницу разворачивался торг, шумный, пёстрый, от которого гудело в ушах и рябило в глазах. Торговцы съезжались со всего севера, а с тех пор, как расчистили русло реки и лодки стали подниматься выше по течению, потянулись и южане, привозя ткани, специи, вино и ту особенную керамику с побережья, глазурованную, синюю, за которую Мойра, ставшая за эти годы главной экономкой объединённого туата, торговалась с таким ожесточением, что торговцы бледнели и сбавляли цену после третьей фразы. Единая монета, которую мы отчеканили из золота Конолла пять лет назад, с оленем на одной стороне и ладьёй на другой, ходила теперь по всему северу, и даже в Таре, по слухам, менялы принимали её без спора.
Школа занимала бывшую казарму у южной стены, перестроенную, расширенную, с настоящими окнами, застеклёнными мутноватым, но всё же стеклом, которое привезли с юга за сумасшедшие деньги, и я каждое утро, проходя мимо, слышала детские голоса, хором повторяющие буквы, и скрип палочек по восковым дощечкам, и время от времени крик наставницы Ниав — той самой черноволосой девчонки из торгиловых земель, которая десять лет назад первой научилась писать своё имя, а теперь, выросшая, серьёзная, с чернильными пальцами и строгим взглядом, учила грамоте и счёту сорок мальчишек и двадцать девчонок, моих «глаза и руки», как я их называла, будущих управителей, писцов и счетоводов, без которых никакая держава, даже самая маленькая, не устоит.
Снизу, со двора, донёсся визг, от которого я обернулась и невольно улыбнулась.
Орм сидел на лавке у колодца седой, погрузневший за последние годы, с больным коленом, которое ныло на каждую перемену погоды, отчего он ходил, припадая на правую ногу и ругаясь вполголоса на языке, которого никто, кроме него, не понимал. На коленях у него, вцепившись ручонками в ворот его рубахи и хохоча так, что было слышно на балконе, сидел мой сын.
Эйдан. Пять лет. Копия Коннола, уменьшенная вчетверо и лишённая всякого чувства самосохранения: те же серые глаза, та же упрямая складка у рта, те же тёмные непослушные волосы, падающие на лоб, и та же привычка лезть туда, куда не просят, делать то, что запрещено, и улыбаться так, что наказать его не поднимается рука. Он дёргал Орма за бороду, требуя рассказать историю про Мэйв — козу, которая сожрала сапоги Шона, — и Орм, который десять лет назад мог одним взглядом остановить вооружённого воина, послушно начинал рассказывать, в пятнадцатый, наверное, раз, и его севший от старости голос, звучал мягко, терпеливо, с бережной грубоватостью, с какой обращаются с детьми мужчины, у которых своих детей нет, но которые вложили всю нерастраченную нежность в чужого мальчишку.
На руках у меня ворочалась Маэва. Год и два месяца, чёрные волосы, мои глаза, и характер, по предварительным оценкам, ещё хуже, чем у брата, потому что Эйдан хотя бы орал, когда был недоволен, а эта маленькая женщина просто смотрела на тебя таким взглядом, от которого хотелось немедленно извиниться и дать ей всё, что она потребует. Бриджит, которая души не чаяла в обоих детях и кормила их так, что Эйдан в свои пять лет весил, как семилетний, утверждала,
