моему удивлению, Жирный уже успел прийти в себя. Да, даже после моего удара так быстро очухался. Что, он какой-то жидкий терминатор, что ли? Только очень толстый жидкий терминатор, иначе не скажешь.
— Ты, паскуда хренова… — Жирный посмотрел на меня и выругался сквозь зубы, грязно, очень грязно.
— Лучше хавальник завали, — сказал я. — Кто из нас паскуда, это ещё посчитать надо, потому что ты кинул нас, два раза кинул. Так что лучше заткнись. И вообще, поднимайся, сейчас поведем тебя на суд, блядь, суровый, но справедливый.
— Какой, хрен, суд? — спросил он. — Ты же знаешь, кто я такой, блядь?
— Ты? — спросил я и сразу же ответил. — Ты у нас гондон, который берега попутал окончательно. Поднимайся, я сказал, иначе вторую ногу прострелю.
Я приставил глушитель автомата к его коленной чашечке. Он посмотрел на меня и понял, что я не шучу. Бывает в такие моменты у меня взгляд, говорят, жуткий. Может быть, заболевание так работает или ещё что-то, но все говорят, что это взгляд человека, способного на убийство. В общем-то, убивать я его как раз таки не собирался, но сделать ему очень больно вполне себе мог.
Он попытался подняться, но не смог, видимо, нога болела.
— Вставай, говорю, — я пнул его в бок.
— Не могу, — просипел он. — Ноги не слушаются, ты же их прострелил, нахрен.
— А чего ты ещё хотел? — сказал я. — Ладно, щас.
Я снова стащил со спины рюкзак, вытащил из него медицинский набор, но уже тот, что покомпактнее, военную аптечку, и достал шприц-ручку, синюю такую. Вогнал ему прямо в бедро через одежду, и через несколько секунд ему явно стало легче. Синт-морфин — мощная штука. Я не до войны только слышал, и сейчас оно ничего общего не имеет. Как наркотик он уже не работает, а вот боль убирает надежно и надолго.
Здоровяк кое-как поднялся, снова посмотрел на меня. Я мотнул головой: иди, мол.
Жирный сделал шаг, а потом вдруг резко рванулся и попытался долбануть меня здоровой ногой в живот. Я успел отскочить, и мне не прилетело, иначе даже не представляю, что было бы с его весом. А вот ему повезло меньше, простреленная нога подогнулась, он рухнул на колено и заорал. Ноги у него разъехались в разные стороны.
Я снова пнул его в толстый живот и прорычал сквозь зубы:
— Поднимайся давай.
Хотелось очень сильно подкрепить эти слова ударом чего-нибудь увесистого, приклада, например, но я понимал, что довести мне его нужно целым, а со сломанными рёбрами толку от него никакого не будет.
Он поднялся, точнее попробовал. С первой попытки у него не получилось, но потом всё-таки встал. Я мотнул головой в ту сторону, куда ушли спецназовцы:
— Всё, шагай давай.
И он пошёл. По сторонам практически не смотрел, уткнулся как-то в землю, будто боялся, что споткнётся. А может быть, до него просто дошла безвыходность его положения. Я пошёл сзади, продолжая держать автомат на изготовку. Убивать его нельзя, но если он попытается что-нибудь выкинуть, то придётся.
Не знаю, правда, тогда что будет, потому что добыча действительно ценная, эксклюзивная, так сказать. С Жирным мы много что сможем сделать, и ситуация даже вроде как перестанет быть безвыходной.
Прошли мы метров триста, и он заговорил:
— Слышь, Рама, ты куда меня ведёшь?
— Вояк помнишь? — спросил я. — Которым ты груз должен был доставить? Вот к ним и веду. Они сейчас здесь, я их привёл, и мы с твоей жирной жопой разберёмся.
Он прошёл ещё немного молча, похоже, собирался с мыслями, а потом снова заговорил:
— Слышь, Рама, не надо. Давай лучше до базара, денег отвалю, сколько захочешь. Жить будешь нормально, а там уже конец войны. Уже под Новгородом, слышал?
— Да какие они, блядь, тебе наши, паскуда? — сказал я. — Наши… Ты продал, блядь, вообще всё, что только можно. Ты даже не бандит ведь, ты же барыга.
Он злобно посмотрел на меня, а я только сказал:
— Иди давай.
Он сейчас у меня все пять стадий горя будет проходить. Гнев мы уже прошли, настало время стадии торга. Будет просить, предлагать все материальные блага, какие только можно: деньги, ещё что-то. На самом деле много чего может обеспечить, только вот это всё бесполезно. Я бы и раньше не купился, а уж теперь, когда чухонцы на зачистку собрались, тем более.
Обезболивающее работало, и он, пусть и медленно, шёл вперёд, держа руки перед собой. Я двигался за ним, постоянно смотрел по сторонам, стараясь не терять бдительность. Выкинул все мысли из головы и сосредоточился только на окружающей обстановке. Если сейчас ещё кто-нибудь появится, если сейчас что-то случится, то он ведь может попытаться прочь дёрнуть.
Шли мы медленно, для того чтобы добраться до места, ушло никак не меньше получаса, хотя с учётом его простреленной ноги это не так уж и долго было. Мы вошли во двор, где находился вход в бункер, но туда я его, естественно, не повёл, двинулся дальше. Туда, где должна была находиться наша временная база, на которой мы расположились после того, как меня не пустили в убежище.
Я покрутил головой, пытаясь прикинуть, где находится снайперская позиция. Не придумал, не увидел, после чего решил махнуть рукой. Мол, пусть увидят, пусть подумают, что я их спалил, удивятся тому, какой же я крутой.
Прошли ещё метров двести. Жирный вдруг остановился:
— Не могу больше.
— Иди давай, — я замахнулся прикладом.
— Добей меня, если хочешь, пристрели, — сказал он. — Не могу больше, нога не слушается.
Я посмотрел на его ногу. Штанина вся в крови, но жгут намотан… Хорошо закреплён, не сползает. Или… Может быть, реально уже лекарство отпускает, может, доза маловата на его-то тушу? То, что в шприце, оно ведь на нормального человека, килограммов восемьдесят-девяносто весом, а уж никак не на сто шестьдесят.
— Ладно, садись, — сказал я, кивнув на землю.
Остаётся надеяться, что нас уже заметили и сейчас кто-нибудь сюда выдвинется. Он охнул и аккуратно уселся на жопу прямо на асфальт. Я помотал головой, посмотрел в сторону дома, где мы расположились, и увидел, как дверь в подъезде открывается, все выходят. Ну, теперь мне осталось только его с рук на руки сдать. Пацаны его очень быстро в оборот возьмут.
Риса увидел я первым,
