главное не теория, а практика. Где перекантоваться до утра. Домой нельзя. К Долгих среди ночи ломиться — не вариант, да и адрес мой он, выходит, не уберёг, доверия поубавилось. Нужна нора. Чужая, чистая, на одну ночь. А лучше — на две.
Ночь его приняла в свои объятья, но кормить, греть и предоставлять ночлег явно не собиралась. Это, по совести, в её обязанности и не входило, она же не гостиница, претензии тут предъявлять не к кому.
Резерв болтался на самом дне, и это ощущалось не цифрой в статусе, а вполне физически — лёгким звоном в ушах, мутью перед глазами и некоторым отупением, когда мысли двигаются с натугой, словно продираясь сквозь слой ваты. Хотелось спать. Хотелось есть. Хотелось оказаться в тёплом сухом месте, где никто не приходит за тобой посреди ночи.
Лиговка, куда он забрел, под утро была пустынна и неприветлива. Фонари горели через один, мостовая блестела мокрой чернотой, редкие подворотни зияли провалами темноты, в которых ночное зрение услужливо рисовало кучи мусора, спящих кошек и одного спящего же забулдыгу.
Он возник из-за угла внезапно — точнее, это Семён, погружённый в свою полудрёму на ходу, заметил его не сразу, что само по себе было тревожным звоночком: обычно он чуял людей загодя. Молодой человек, лет двадцати пяти, в распахнутом дорогом пальто поверх измятого вечернего костюма, без шляпы, с растрёпанной причёской и основательно отметивший что-то важное. Или неважное, но в любом случае угашен был осонвательно.
Шёл он зигзагами, цепляясь за стену, и громко, на всю пустую улицу, рассуждал сам с собой о том, что все вокруг — быдло, что папа всё уладит, что эта дура Лизхен ещё пожалеет, и что вообще он, такой замечательный, заслуживает гораздо большего, чем эта серая дыра под названием жизнь. Мажор. Из тех, кого Семён повидал достаточно — и в прошлой жизни, и в этой. Очень упакованный, кстати. Перстней, например, на пальцах у молодого человека поблёскивало целых три. И часы на цепочке. И булавка в галстуке с камушком, который даже в скудном свете фонаря отбрасывал острые искорки. И бумажник — Семён увидел его, не глядя, вторым зрением, дарованным кражей: толстый, во внутреннем кармане, набитый ассигнациями так, что оттягивал ткань.
Семён остановился. Постоял секунду, борясь с собой — не сильно, впрочем, борясь, скорее для приличия. Ну, и еще из опасения, что энергии почти не осталось…но ведь и так справится, само в руки ведь идет.
— Гадить там, где живёшь, нельзя, — напомнил себе попаданец вполголоса. — Но я ж тут больше не живу. Так что теперь можно. Да и подправить настроение, определенно, стоит.
Подход много времени не занял. Мажор был пьян до состояния, в котором человек не замечает ничего вокруг себя, да себя не особо. А Семён, даже на издыхающем резерве, оставался Семёном. Он не стал даже толком тратиться на скрытность — просто пошёл навстречу, чуть качаясь, изображая такого же припозднившегося гуляку, и в тот момент, когда они поравнялись в узости тротуара, легонько толкнул мажора плечом.
— Ой, пардон, — пробормотал он заплетающимся языком. — Не увидел, виноват-с.
— Смотри, куда прёшь, скотина! — рявкнул мажор, дёрнувшись.
И на этом всё, собственно, и закончилось — хотя мажор об этом ещё не знал. За долю секунды контакта, пока пьяный возмущённо разворачивался, бумажник скользнул из внутреннего кармана в широкий рукав Семёновой рубахи. А вот часы он трогать не стал — слишком приметные. И перстни не стал — снять перстень с пьяного… можно, но возни много, а каждое лишнее движение жрало остатки сил. Бумажника, судя по толщине, хватит за глаза.
— Сам скотина, — буркнул Семён уже в спину удаляющемуся мажору, который, выместив раздражение, потерял к случайному прохожему всякий интерес и побрёл дальше, цепляясь за стену. Бумажника он хватится не скоро. В лучшем случае утром, когда проспится. В худшем — когда полезет расплачиваться за извозчика и обнаружит, что нечем. Семён мстительно понадеялся на второй вариант.
Отойдя пару кварталов и убедившись, что чисто, он нырнул в подворотню и пересчитал добычу при свете ночного зрения. Результат порадовал: восемь рублей с мелочью, аккуратно сложенные. Лопатник отправился в ближайшую помойку — кожа хорошая, жалко, но таскать с собой чужую вещь с инициалами было глупостью.
— Ну вот, — сказал он, пряча деньги в карман. — Завтрак оплачен. Спонсор сегодняшнего утра —некто Н. Ф. К.
Глава 23
До утра оставалось ещё прилично, и Семён употребил это время с толком — продолжил удалятся от Разъезжей, петляя, проверяясь, меняя направление. Резерв за час неспешной ходьбы чуть приподнялся над дном, ровно настолько, чтобы голова перестала кружиться. Он перебрался через несколько улиц, обогнул по широкой дуге пару районов, в которых его теоретически могли запомнить, и к рассвету оказался где-то в районе Песков — не центр и не окраина, средняя такая, далеко не худшая часть города, где доходные дома стояли вперемешку с особнячками, а публика ходила разношёрстная и друг другом не интересовалась.
Идеальное место, чтобы исчезнуть.
Город просыпался нехотя, чему немало способствовал серый и мокрый рассвет. Тем не менее, жить то надо — открывались лавки, шуршали первые мобили, дворники мели мостовые с видом людей, осознающих тщетность бытия. Появились первые прохожие — спешащие, хмурые, занятые собой. Семён влился в этот поток и стал в нём неотличим — обычный мужчина, идёт по делам, ничего особенного. Маскировку он не использовал — резерв пока не позволял, — но и без нее двигался так, что взгляд не цеплялся, скользил мимо.
Первым делом — пожрать, потому что еда всему голова. Семён нашёл чайную попроще, из тех, что открываются рано, для рабочего люда, и где не задают вопросов. Сел в угол, спиной к стене, лицом к двери — привычка, ставшая уже второй натурой. Заказал чаю большой чайник, яичницу с ветчиной, калач с маслом, кашу, и — отдельно — три пирожных, потому что после вчерашнего расхода организм требовал сладкого с той же настойчивостью, с какой обычно требовал просто еды.
Половой — заспанный невысокий парень — на количество заказанного не отреагировал никак, мало ли кто чего жрёт с утра, не его дело. Принёс всё разом, Что Семен очень даже одобрил. Яичница исчезла в три приёма. Каша отправилась следом. Калач он жевал уже медленнее, запивая горячим крепким чаем,
