и протиснулся обратно. Инстинкт, отточенный сотнями вылазок, орал ему то же самое, что и Шиза: беги.
Но не успел.
— О, — раздался голос. Женский. Низкий, бархатный, с какими-то мурлыкающими нотками, от которых по коже бежали мурашки, и непонятно было, от удовольствия или от ужаса. — Какая прелесть. Ко мне пришёл гость. Сам пришёл. Как мило.
Семён крутанулся на голос — и тело, повинуясь «грации» и рефлексам, уже уходило в сторону, готовясь к броску, к бегству, к чему угодно. Но уйти он не успел. В дверном проёме, ведущем в глубину дома, стояла она.
Женщина. Высокая, выше Семёна, в длинном тёмном платье непонятного, старомодного покроя. Возраст определить было невозможно — лицо гладкое, без морщин, но глаза… глаза были старые. Очень старые. И очень внимательные. Тёмные волосы убраны в сложную причёску, в ушах — что-то поблёскивающее, на пальцах — кольца, много колец, и от каждого тянуло магией. Плотной, очевидно недоброй, незнакомой и злой. А ещё от неё самой тянуло — той самой сладковатой тревожной нотой, которую Семён почуял на входе. Запах был… неправильный. Так не пахнут люди.
И главное — её внимание. Семён почувствовал его кожей, затылком, всем нутром, обострённым системой. Внимание было таким плотным, таким сосредоточенным, что давило физически, прижимало, лишало воли двигаться. Будто на него смотрел не человек, а что-то очень голодное, что нашло долгожданную добычу и теперь неторопливо её разглядывает, прикидывая, с чего начать.
— Не дёргайся, мальчик, — промурлыкала она, и Семён обнаружил, что и правда не дёргается. Тело не слушалось. Не от страха даже — от чего-то ещё, от какого-то воздействия, которое он не мог опознать и тем более снять. — Ты же так старался залезть. Невежливо сразу убегать. Я обижусь.
«Беги», — чуть ли не простонал Шиза, но в голосе его не было уверенности. — «Хотя… не получится. Она тебя держит. Это не магия, это… я не знаю что. Что-то…старое».
— Кто вы? — выдавил Семён. Голос вышел хриплым, но твёрдым — на твёрдость голоса воздействие, похоже, не распространялось, и на том спасибо.
— Хозяйка, — улыбнулась она. Улыбка была красивой и жуткой одновременно. — Хозяйка этого дома, в который ты так невежливо влез. И, кажется, теперь — твоя хозяйка тоже. На какое-то время. — Она шагнула ближе, и воздух вокруг будто сгустился. — Видишь ли, мальчик. У меня тут так редко бывают гости. Точнее — так редко бывают гости, которые мне интересны. А ты — интересен. Очень. От тебя так необычно… пахнет. Кровью. Сильной кровью. И ещё чем-то, чего я давно не встречала…даже успела позабыть, что такие бывают, а у меня память хорошая.
Семён внутренне похолодел. Кровь. Старая кровь. Она чуяла Рыльского. Эта жуткая баба унюхала его, как собака унюхивает кость. И то, что она давно не встречала.это про иссекай, что ли?
— И что вы со мной сделаете? — спросил он, лихорадочно перебирая варианты. Вариантов было мало. Точнее, не было.
— О, — она улыбнулась шире, и Семёну отчаянно захотелось оказаться где угодно, только не здесь. — Это зависит от тебя, мальчик. Видишь ли, я могу сдать тебя — тем, кто тебя ищет. А тебя ищут, я же чувствую, на тебе висит чужой интерес. Я могу сдать. А могу — оставить. У себя. Если ты будешь… послушным — на время.
Слово «послушным» она произнесла так, что Семёну стало совсем нехорошо. И, что характерно, не только от страха — было в этом голосе, в этом взгляде, в этом давящем внимании что-то ещё, что-то.
«Так, — деловито сказал Шиза, оправившись от первого потрясения. — Ситуация поганая, но не безнадёжная. Она тебя не убивает — значит, ты ей зачем-то нужен живой. Это рычаг. Торгуйся».
— А если я откажусь быть послушным? — на всякий случай уточнил Семён.
— Тогда я тебя сдам. — Она пожала плечами, и жест этот был исполнен такого равнодушия к его судьбе, что становилось ясно: не врёт, сдаст и не поморщится. — Или съем. Я ещё не решила. Зависит от настроения. А настроение у меня, мальчик, переменчивое. — Она снова шагнула ближе, и теперь Семён мог разглядеть её глаза вблизи — тёмные, бездонные, с вертикальными, как у кошки, зрачками. — Но ты ведь не откажешься. Ты умный мальчик.
Выбора, если честно, и не было: либо согласиться непонятно на что, но остаться целым, либо отказаться и быть сданным тем, от кого он всю ночь убегал, или съеденным — а в то, что съест, верилось почему-то легко.
— Я согласен, — сказал он. — На… послушность. Временно. Но у меня есть условия.
Она засмеялась — низко, мурлыкающе, довольно.
— Условия! Какой смелый мальчик. Мне нравится. Условия — потом. Сначала — ванна. От тебя пахнет помойкой и страхом, а я не люблю, когда от моих гостей пахнет помойкой. Страхом — можно. Помойкой — нет.
И Семён остался.
Следующие несколько дней были… странными. Это было самое мягкое, самое цензурное слово, которое Семён мог подобрать, и оно не описывало и десятой доли происходящего.
Хозяйка — имени своего она так и не назвала, велела звать «госпожой», и Семён, скрипя зубами и проглотив всё своё попаданческое самолюбие, звал, потому что альтернативы по-прежнему не просматривалось, — оказалась одарённой. Причём одарённой не по местной классификации, а как-то иначе, странно. Шиза, обычно и так скупой на объяснения, тут вообще отмалчивался, что само по себе говорило о многом. Что-то старое, древнее даже. Что-то выходящее за рамки учебников с длинными формулами, что-то, от чего даже божество предпочитало держаться подальше.
Она не выпускала его из дома — да он и не рвался, на улице по-прежнему было опаснее. Она кормила его — на удивление хорошо, изысканно даже, откуда-то в этом «заброшенном» доме бралась прекрасная еда. Она требовала, чтобы он был рядом — сидел, слушал, прислуживал по мелочам, выполнял мелкие странные поручения, смысла которых не понимал. И она играла. С ним. В игры, правила которых устанавливала сама, на ходу, и в которых Семён неизменно оказывался в проигравших.
Натура у хозяйки была властная до крайности. Ей нравилось командовать, нравилось видеть, как он подчиняется, нравилось ставить его в неловкое, унизительное положение и наблюдать за реакцией. Подай. Принеси. Стой здесь. Не двигайся. Молчи. Говори. На колени. Ниже. Еще ниже.
Самое противное было в том, что Семён, при всём своём ужасе
