и с каждым глотком, с каждым куском мир делался чуть менее отвратительным, а перспективы — чуть менее мрачными. Резерв от еды не восстанавливался, это Семён знал, но субъективное ощущение «я выживу» крепло, а это, в его положении, дорогого стоило.
К пирожным он приступил уже почти умиротворённым. Заварной крем, песочное тесто, ягодная начинка — простенько, но после столь насыщенной ночи казалось пищей богов. Семён ел и думал, и думалось теперь куда яснее, чем час назад.
Итак. Дом он потерял. Образ Зимина неактуален. К Долгих идти рано — тот сам велел ждать три-четыре дня, пока сделает документы и подберёт жильё, а до этого срока ещё далеко. Соваться к жандарму сейчас означало признаться, что его, Семёна, накрыли, что адрес засвечен, что всё пошло не по плану. Что лоханулся он, проще говоря. Долгих, конечно, узнает и так — но пусть узнает в назначенный срок, когда Семён придёт к нему отдохнувший и с готовой версией событий.
Значит — три-четыре дня нужно где-то перекантоваться. Тихо и незаметно.
Доел последнее пирожное, расплатился — деньги мажора пришлись очень кстати, — оставил половому на чай и вышел из совсем другим человеком. Сытым. Отдохнувшим. И с планом.
Но прежде чем искать нору, он завернул ещё в одно место. Образ ему необходим, это его профессия, его способ выживания. Без грима, без реквизита он был уязвим вдвойне. А сейчас все осталось на Разъезжей, в нычках, к которым теперь не подойти. А значит, нужно обзавестись заново. Но соваться сейчас в специальную театральную лавку, где продают накладные бороды и гримировальные краски, было глупо — такие лавки наперечёт, их легко проверить. Лезть по старой памяти в театры…можно, но не прямо сейчас, нужно хотя бы дождаться представлений.
Поэтому Семён поступил хитрее. Он зашёл в обычную лавку с дамской косметикой и галантереей — из тех, куда барышни и дамы заходят за пудрой, румянами, помадой и прочими радостями. Поразительно, до чего хорошо обычная женская косметика заменяла театральный грим — он обдумал это ещё раньше, теоретически, а теперь представился случай проверить на практике. Пудра разных тонов — чтобы менять цвет лица, маскировать, осветлять или затемнять. Тёмный карандаш для бровей — чтобы менять их линию, а заодно подрисовывать тени, морщины, круги под глазами. Румяна — чтобы добавлять или убирать здоровый вид. Тёмная помада — внезапно отличная штука для изменения формы рта, если знать как. И — баночка какого-то крема, на который указал намётанный глаз: жирная основа, на которую отлично ляжет всё остальное и которую при нужде легко стереть.
Приказчица — немолодая некрасивая дама с поджатыми губами — посмотрела на покупателя с лёгким недоумением. Но Семён предупредил вопрос, сообщив доверительным тоном, что покупает подарок жене, у которой завтра именины, а он, болван, как назло, не помнит, чем она там мажется, так что берёт всего понемногу, авось угодит. Дама смягчилась, прониклась, даже посоветовала, какая пудра нынче в моде, и Семён покивал с видом любящего, но бестолкового мужа. Вышел из лавки с бумажным свёртком и набором, которому позавидовал бы иной гримёр.
С норой, как ни странно, повезло. Может, благословение удачи в очередной раз тихонько подкрутило реальность в нужную сторону, оно здорово выручало, особенно когда дело касалось выживания. Семён уже привык не разбираться, где кончается удача и начинается навык, — работает, и ладно.
Дом этот он приметил, бродя по тихим улочкам Песков в поисках подходящего варианта. Особняк, не просто дом, а прям двухэтажный особняк с мезонином. Старый, явно дорогой когда-то, но сейчас столь же явно заброшенный. Окна первого этажа заколочены досками, окна второго — тёмные, с давними потёками на стёклах. Сад вокруг зарос так, что превратился в маленькие джунгли, дорожки потерялись в траве. Ограда покосилась, ворота висели на одной петле. Парадное крыльцо затянуло паутиной, на ступенях несколько слоев палой листвы и грязи, которые никто не тревожил, кажется, годами.
Заброшенный богатый дом. Мечта бездомного с навыками взломщика. Тихо, вероятно сухо и никто не потревожит. Идеально.
Семён обошёл особняк по периметру. Медленно, внимательно изучил двор, двери, окна и замки. Изучил еще раз, из осторожности, выработанной долгой практикой в обеих жизнях. Прислушался, пригляделся, принюхался даже, задействовал все чувства, и обычные, и системные. Признаков жизни никаких. Ни дыма из труб, ни света в окнах, ни следов на заросших дорожках, ни запаха человеческого жилья. Дом был пуст. Дом был заброшен. Дом будто специально ждал, когда же его навестит уставший попаданец.
— Слишком хорошо, чтобы быть правдой, — пробормотал Семён, и в этом бормотании было больше надежды, чем подозрения.
«Вот именно, — насторожённо отозвался Шиза. — Слишком хорошо. Будь осторожен».
— Я всегда осторожен.
«Ты — никогда. Но хотя бы попытайся».
Семён попытался. Он не полез в дом сразу — сначала ещё раз обошёл, выискивая ловушки, сигналки, руны, хоть что-нибудь подозрительное. Восприятие второго ранга кражи в связке со скрытностью развернуло перед ним картину дома, как разворачивало картину любого механизма, любого замка. И — ничего. Не опасного, ни даже просто непонятного. Только старый, спящий, заброшенный дом. Разве что… было что-то. Какое-то послевкусие на самой границе чувств, что-то слишком слабое, чтобы назвать его следом, но достаточное, чтобы засело занозой. Семён списал это на усталость и пустой резерв — на дне резерва восприятие глючило, выдавало ложные сигналы, проверено уже.
Влезть оказалось проще простого. Боковое окно первого этажа, заколоченное хлипкими, подгнившими досками, поддалось с лёгким скрипом — Семён отжал две доски, ровно настолько, чтобы протиснуться, и пролез внутрь одним текучим движением, которым заслужено гордился бы любой акробат. «Звериная грация» в очередной раз доказала свою полезность, тело прошло в узкую щель, не зацепившись, не нашумев, и опустилось на пол по ту сторону мягким, бесшумным, перекатом.
Семён ждал запустения, пыли, паутины, разрухи — а попал в полумрак, в котором ночное зрение показало вполне приличную обстановку. Мебель стояла на местах, целая, добротная, хоть и под чехлами. Полы были чистыми — не идеально, но без слоя пыли, что копится годами. Пахло не плесенью и тленом, как должно пахнуть в заброшенном доме, а чем-то другим. Неуловимым, сладковатым и тревожным, чему Семён не смог сходу подобрать названия.
— Это не заброшенный дом, — медленно проговорил он, и холодок пробежал по спине.
«Бинго, — мрачно сказал Шиза. — Я же говорил — слишком хорошо. Уходи. Немедленно».
И Семён бы ушёл. Не раздумывая, ушёл бы — развернулся бы к окну
