перед этой жуткой бабой, не мог сказать, что ему совсем уж противно. И вот это пугало его больше всего остального. Потому что одно дело — терпеть унижение под угрозой быть съеденным, и совсем другое — ловить себя на том, что в этом терпении есть что-то… ну, не то чтобы приятное, но цепляющее. Будоражащее. Она была жуткой, пугающей, опасной — и при этом притягательной, настолько, что разум бессилен, а инстинкты предательски согласны на все.
«Ты в курсе, что это, скорее всего, тоже часть её дара?» — заметил Шиза на второй день, наблюдая за очередным внутренним метанием Семёна. — «Она на тебя воздействует. Чуть-чуть. Чтоб ты не сбежал даже когда сможешь».
— И как это снять? — мрачно спросил Семён.
«Никак. Терпи. И помни, что это не твои чувства. Это её работа.».
Эти несколько дней были вынужденной передышкой, не более — переждать, отлежаться, восстановить резерв, дождаться срока встречи с Долгих. А потом — попрощаться с гостеприимной госпожой и раствориться, как он умел растворяться. Раз она держит его не цепями, а влиянием — значит, есть шанс выскользнуть, когда влияние ослабнет. А оно слабело — Семён это чувствовал, по чуть-чуть, по капле. Она была сильна, но не всесильна, и держать его в полном подчинении круглые сутки даже ей было накладно…или, скорее, просто надоело.
Резерв за эти дни восстановился полностью и даже, кажется, чуть прирос — сытость, тепло, относительная безопасность сделали своё дело. «Звериная грация» окончательно усвоилась, перестала быть чужой, стала частью тела, привычной и удобной. Семён обкатал её на лестницах странного дома, на тёмных коридорах, на бесшумных перемещениях — и убедился, что выскользнуть отсюда, когда придёт время, сможет. Наверное. Если повезёт. Если госпожа отвлечётся.
А время пришло на четвёртый день.
Срок встречи с Долгих наступал, и Семён, улучив момент, когда давящее внимание госпожи ослабло — она ушла в какую-то дальнюю комнату, заниматься своими непонятными и наверняка жуткими делами, — выскользнул из дома. Дом отпустил его неохотно, со скрипом, будто живой, — но отпустил. Влияние госпожи, ослабевшее на расстоянии, осталось позади, и Семён, отойдя на пару кварталов, впервые за четыре дня вздохнул свободно. Голова прояснилась. Чувства встали на место. И стало окончательно ясно, насколько же сильно его там «подкручивали» — потому что сейчас, на свободе, вся притягательность госпожи испарилась, оставив только холодный ужас от осознания, насколько же он прошел по грани.
Глава 24
К конспиративной квартире на Фонтанке Семён, наученный всем предыдущим опытом, подбирался долго и обстоятельно.Максимально неочевидным маршрутом, с проверками, с паузами, прощупывая каждый переулок. И обострённым чутьём, и старым добрым правым плечом, которое в прошлой жизни не раз спасало его от внимательных глаз продавцов и охранников. Заходил в проходные дворы, выныривал в неожиданных местах, по три раза менял направление, дважды проверялся у витрин. И не зря, как выяснится. Совсем не зря — вот только толку от этой предусмотрительности оказалось не так чтобы много.
Что-то было не так. Он почуял ещё за квартал разлитое в пространстве ощущение чужого внимания, сгустки чужих взглядов, чужих намерений, висящие в воздухе, как запах перед грозой. Но почуял слишком поздно. Или их было слишком много. Или просто против него работали профессионалы такого уровня, каких не обмануть и со вторым рангом скрытности. Скорее всего — всё сразу.
Дом шестнадцать по Фонтанке стоял на своём месте, с теми же кариатидами, державшими балкон из чувства долга и застарелой привычки. Но вокруг него — попаданец осознал это за одну-единственную секунду, ту самую, после которой менять что-либо уже поздно, — была расставлена сеть. Люди. Много людей. Неприметных, в штатском, рассредоточенных грамотно и со знанием дела: по набережной, по подворотням, по противоположной стороне улицы, по подъездам соседних домов. Засада, выстроенная по всем правилам, с перекрытием всех мыслимых путей отхода и с контролем немыслимых.
И в самом центре этой сети — он, Сема. Уже внутри. Уже в горловине мешка, который вот-вот затянут.
— Вот же… — выдохнул он, и тело, повинуясь рефлексам и «Звериной грации», уже разворачивалось, уже искало щель, уже включало скрытность на полную мощь.
На один удар сердца кокон сомкнулся вокруг него — плотный, размывающий силуэт до состояния «вам показалось,никого тут не было». Семён скользнул вбок, к ближайшей подворотне, текучей тенью, бесшумно, на самой границе восприятия, за которой обычный взгляд его уже не держал.
Обычный — да. Необычный — нет.
— Стоять, — раздался спокойный, равнодушныйдаже голос откуда-то сбоку, и Семён почувствовал, как его скрытность… гаснет. Не пробивается, не преодолевается грубой силой — именно гаснет, схлопывается, как задутая сквозняком свеча. Кто-то рядом обладал даром подавления — вроде того, которым когда-то накрыл его Долгих, отчего навыки на несколько секунд переставали слушаться. Только этот был сильнее. Намного сильнее.
Кокон лопнул. Семён стал виден — весь, целиком, посреди улицы, в трёх шагах от подворотни, до которой он не дотянул совсем чуть-чуть.
«Беги, — коротко бросил Шиза, тольков голосе его не было ни капли надежды,. — Шанс ничтожный. Но если стоять — нулевой. Хоть попробуй».
И Семён побежал.
Тело сработало раньше мысли — сорвалось с места без разгона, одним взрывным толчком, на который раньшене было способно даже теоретически. «Звериная грация» развернулась в полную силу, он не бежал даже — он стелился над мостовой, гася каждый шаг, перетекая из движения в движение, и подворотня прыгнула навстречу. Двое в штатском, караулившие у её арки, вскинулись — поздно, беглец уже проскальзывал между ними, низко, под выброшенными руками, крутанулся винтом, ушёл от хватки одного, поднырнул под второго. Кто-то из них рявкнул, кто-то вцепился в полу его одежды — ткань затрещала, осталась в чужом кулаке, а Семён уже летел дальше, в спасительную темноту проходного двора.
Двор. Знакомый тип двора — петербургский колодец, с аркой в дальнем конце. Семён метнулся к ней — и в этот момент впереди, перекрывая выход, выросли ещё двое. Сема, не сбавляя хода, бросил тело влево, к ближайшей водосточной трубе — вверх, на крышу сарая, через крышу — в соседний двор.
Не вышло.
Один из выскочивших вскинул руку, и под ногами попаданца мостовая вспухла чем-то невидимым и упругим. Воздух загустел, толкнул в подошвы, сбил темп, и идеально рассчитанный прыжок на трубу превратился в неуклюжий тычок плечом в стену. Семён сгруппировался на лету — спасибо грации, иначе бы расшибся, — приземлился перекатом, мягко, погасив
