Верткий тряхнул головой, и, видимо, списал все на нервы. На игру теней еще, на усталость, да много на что — тем более, что в этот самый миг его противник воспользовавшись заминкой, плеснул в него холодом в упор. Верткого окатило стылым потоком, он охнул, отшатнулся, движения сделались вязкими — и стало уже не до призраков на навесе.
Семён беззвучно выдохнул и пополз вдоль поленницы, прочь от этих конфликтных личностей, к узкому лазу между сараями. Лаз этот вёл в соседний двор, и знали о нём разве что местные мальчишки да Семён.
Полз, вжавшись в землю, распластавшись по ней, перетекая от тени к тени, бесшумно, экономно, не делая ни единого лишнего движения. «Звериная грация» и второй ранг скрытности слились в одно непрерывное действие: он не крался — он струился, как ртуть по наклонному стеклу, как дым из приоткрытой заслонки, как сама петербургская ночь, сгустившаяся в отдаленно напоминающую человеческую фигуру. Энергия продолжала таять, но скрытность теперь почти не тратила её на подавление звука — за бесшумность отвечала «грация», и это шло даром, не списываясь с тающего резерва. Синергия навыков работала в полную силу.
За спиной, во дворе, схватка криоманта и недо-мирмидона подошла к концу — Семён услышал короткий вскрик, потом тишину, и наконец тяжёлое дыхание победителя, кто бы им ни оказался. Ну, поздравления ему. А сверху, из его собственного окна, перегнулся силуэт — кто-то из второй группы наконец добрался до пустой комнаты и теперь шарил взглядом по двору.
— Окно проверили, — донеслось сверху, злое, с одышкой после драки. — Ушёл, паскуда. Через окно ушёл, по трубе.
— Вниз! Двор перекрыть! — рявкнул другой голос, очевидно, главного. — Не спать!
Но поздно, Семён был уже у лаза. Лаз был так себе -узкий, грязный, в липкой паутине, провонявший кошками и гнилью…но он был, и это все окупало. Белец протиснулся в него — гибко, текуче, удивительно аккуратно проскользнув, не задев ни торчащей доски, ни ржавого гвоздя, ни перекошенной балки. Раньше бы застрял, несмотря на очень неплохие характеристики и стройную (хотя уже и отъевшуюся) фигуру.
Соседний двор встретил его темнотой, тишиной и спящими окнами — несмотря на интенсивность схватки, соседние дома не разбудили…ну, или их жители предусмотрительно решили не лезть не в свое дело. Сзади, в покинутом дворе, уже поднялся шухер — вторая группа, кто был в состоянии, высыпалась вниз, перекрывать выходы. Но они искали человека, бегущего через арку на улицу, возможно притаившегося во дворе или залезшего на крышу — а Семён подло обломал все их ожидания. Он пересёк двор по широкой дуге, держась стен, обходя круг света единственного тусклого фонаря, и нырнул в подворотню, выводящую на параллельную улицу — на Боровую.
Сзади всё ещё кипела суета: крики, топот, где-то наверху отчаянно завизжала таки разбуженная барышня — видимо, обнаружила таки незваных гостей и плоды их деятельности. А потом, перекрывая визг, прорезалась полицейская трель — резкая, заливистая: кто-то из перепуганных жильцов всё-таки имел связной амулет, а может просто добежал до угла и нашёл городового. Вот и хорошо. Просто замечательно. Чем больше шума и движа за спиной, тем меньше у второй группы возможности гнаться за ускользнувшим попаданцем — теперь им самим нужно было уходить от полиции.
На Боровой Семён не остановился. Прошёл — быстрым шагом, но еще не бегом. Человек спешит по своим делам, мало ли что ночь, всякое бывает, — и свернул в первый же переулок. Потом во второй, узкий и кривой. Скрытность держал теперь на самом минимуме, едва тлеющей, чтобы не выжечь дотла остатки резерва, — а резерва оставалось совсем мало, процентов восемь. На донышке, а так нельзя — звенящая пустота подбиралась всё ближе, кружила голову, путала ноги. А ведь мало ли, что еще может произойти, кого можно встретить в петербуржских подворотнях.
«Чисто, — расщедрился на подсказку Шиза, когда Семён отмахал три квартала и нырнул в очередной проходной двор у Лиговки. — За тобой не идут. Вторая группа осталась отбрехиваться от полиции и подбирать своих. Тебя потеряли…пока, во всяком случае.».
Семён остановился в глухой, непроглядной тени под аркой. Прислонился спиной к холодной кирпичной стене, перевёл дыхание. Даже пожалел мимолетно, что не курит, но и так хорошо, впервые за последние минуты расслабился по-настоящему. Сердце бешено колотилось — не от страха, больше от схлынувшего выброса адреналина. Руки подрагивали, ноги были ватными, во рту стоял медный привкус. Резерв на дне, мерзкая пустота, которую он уже научился узнавать и не любить.
Но он был жив. Цел. Орел. И на свободе. НА всякий проверил — шкатулка с письмами за пазухой, медальон на шее, нож за поясом, осколок в кармане. Всё при нём, всё главное сберег. Логово на Разьезжей он потерял, образ «Зимина» сгорел дотла, домой возвращаться нельзя ни под каким видом — но это всё мелочи, дело наживное. Главное — он ушёл. Фиг знает, от кого — но ушел же.
— Слушай, — сказал он тихо, отдышавшись, обращаясь то ли к Шизе, то ли к ночи, то ли к самому себе. — А ведь Долгих как в воду глядел. Слово в слово: «Если что-то случится — не геройствуйте, уходите, растворяйтесь». Вот прямо в самую точку, аж подозрительно.
«Долгих, — заметил Шиза, и в голосе его прорезалась знакомая ехидца, — вообще неприятно часто оказывается прав. Тебя это, честно говоря, уже должно бы настораживать. Ну, хотя бы, начать».
— Меня уже, — согласился Семён, выглядывая из-под арки на пустую, мокро блестящую улицу. — Только вопросов от этого не меньше. Те, кто пришёл за мной. И те, кто пришёл за теми, кто пришёл за мной. Сам же говоришь, это не уличная шпана, это серьёзные ребята с серьёзными дарами. И их было две команды. Из-за меня.
«Вот именно, — отозвался Шиза непривычно серьёзно. — Из-за мелочи такие силы не поднимают. Значит, дело не в тебе. Точнее, не только в тебе. А, например, кем ты, сам того не желая, становишься в чужих глазах».
— Рыльские, — медленно проговорил Семён.
«Возможно. А может, и нет. У меня есть пара версий».
— Поделишься?
«Нет. Но подумаю. Бесплатно».
— Щедрость твоя не знает границ. — Семён ещё раз ощупал двор восприятием — чисто, пусто, спит весь квартал. — Ладно. Сейчас
