его подпись.
— То есть, вы меня задерживаете за то, что я отказался с вами разговаривать? — уточнил настырный Глава Администрации.
— В том числе и за это. — подтвердил я.
— Ну ты, Пашаев, в натуре. — Рыжов злобно ударил своего адвоката в плечо:
— С твоими советами лет на двадцать сядешь.
— А я знал? — обиженно поджал губы адвокат: — Ну какой из него ФСБшник? Бандит и бандит, с виду, или мент, что одно и тоже.
— Граждане, или подписываем, или я вызываю понятых, и мы составляем акт, что вы от подписи, как и от сотрудничества отказались.
— Мы ничего подписывать не будем. — гордо заявил адвокат.
— Да, за ради Бога. Время есть, через пару дней сами попроситесь на допрос.
Через минуту я запихнул обоих узников в камеру Рыжова, после чего отправился на технический этаж. Я же рассказывал, что есть у меня технические возможности для того, чтобы послушать разговор адвоката и клиента? Такая же возможность была и в камерах — через вентиляцию в несколько помещений были спущены обычные микрофоны, перепаянные к удлиненному проводу. Мне осталось только воткнуть нужный штекер в разъем магнитофона и включить запись, после чего огромные бобины с магнитофонной лентой, установленные на магнитофон высшего класса «Маяк» солидно закрутились со минимальной скоростью четыре и семьдесят шесть сотых сантиметра в секунду, фиксируя звуки, раздающиеся в камере. Магнитофон я купил на «Горбушке», за смешные деньги. Теперь эти монстроузные катушечники, весом более, чем двадцать килограмм, бывшие еще совсем недавно несбыточной мечтой каждого пацана Советского Союза, превратились в никому, кроме единичных ценителей, ненужные и устаревшие устройства — прогресс и открытые границы выплескивали каждый год, на рынок, очередные новинки.
Сначала узники тихо шептались, пытаясь понять, зачем их заперли в тесной камере вдвоем. Адвокат высказал версию, что скоро к ним посадят «наседку», который будет слушать их разговоры, на что Рыжов резонно заметил, что «шконок» в камере всего две и появление в помещении третьего заключенного будет перебором даже для такого тупого типа, как я.
На решетку вентиляции, у которой лежал микрофон, они внимания не обращали, время шло, наседка не появлялся, и мужчинам стало скучно. Голоса стали громче, разговоры откровеннее. Видимо, сокамерники почувствовали родственность натур, так как Рыжов с интересом расспрашивал адвоката о его «удачных» приобретениях на ниве скупки недвижимости, а юрист, польщенный вниманием «большого» человека, просто не закрывал рта. Перерыв произошел только во время обеда, в ходе которого господа поковыряли ложками в мисках с слипшейся в один комок «сечкой», отпили по глотку бледного «чая» из грузинской заварки и продолжили свои воровские университеты до самого отбоя.
За адвокатом пришли ночью. Левин и Брагин, в черных рабочих комбинезонах и шерстяных шапочках, надвинутых на лица, так что в дырках белели только белки глаз и зубы, вывели юриста и повели по коридору к выходу, а стоило им вывести адвоката на улицу, я выстрелил из «макарова» в узком коридоре флигеля В замкнутом пространстве хлопок выстрела был оглушительным. Адвокат, которого вели к соседнему зданию, услышав звук выстрела, испуганно вжал голову в плечи и почти побежал, стараясь подальше уйти от страшного и темного корпуса. Из камеры, где остался Рыжов, почти до самого утра раздавалось невнятное бормотание.
Утром, еще до завтрака я открыл камеру, где содержался Глава Администрации и пригласил узника на выход. Выглядел Аркадий Степанович откровенно плохо — кожа серая, глаза красные, с полопавшимися сосудами. Камеру Рыжов покидал с явной неохотой, а заметив бурые брызги на беленой известкой стене (лично вчера бросил на стену кусок говяжьей печени, который утром скормил прибившейся к автобазе дворняге), замер на месте, так, что пришлось подталкивать задержанного в сторону допросной.
Сегодня разговор с Главой Администрации был более откровенным… Да что я говорю? Допрос был совсем откровенный. Напуганный исчезновением адвоката, выстрелом в ночи и кровавыми брызгами на фоне свежей дырки от пули, Рыжов рассказал мне все. Под запись одного из лучших советских магнитофонов, один из отцов — вдохновителей разбазаривания общенародной собственности, подробно вещал о схеме залоговой приватизации — как делили предприятия, кто в министерстве финансов и прочих заинтересованных государственных структурах создавал этой афере режим наибольшего благоприятствования, и сколько и чего, из числа вовлеченных в процесс чиновников, кто получил, в какой форме и через кого. У Главы Администрации оказалась великолепная память и сегодня этот господин старался быть максимально полезным следствию. Вот только отношений с военными Рыжов категорически отрицал, с каким бы подходом я к нему не подступал.
Лишь в конце многочасового допроса Рыжов осмелился спросить, когда у него снова будет беседа с его адвокатом.
— Скорее всего, никогда, Аркадий Степанович. — ответил я, собирая бумаги и снимая бобину с лентой с магнитофона: — Наверное, у вас будет замена защитника. Так бывает, редко, но бывает.
Упаковав документы и коробку с пленкой, я отвел Аркадия Степановича в камеру, чему, как мне показалось, он был весьма рад, после чего я начал собираться в дорогу — сегодня еще предстояла куча дел.
Москва. Пресненский район. Шелепихинская набережная.
Как я попал в квартиру адвоката? Легко не было, но я это сделал.
Сначала все было легко — свой адрес места проживания юрист назвал при заполнении бланка допроса, в котором он собственноручно вывел, что на мои вопросы отвечать отказывается, а ключи у главаря банды коричневых риэлторов были изъяты при поступлении в изолятор временного содержания имени монаха Бертольда Шварца, которыми я незаконно воспользовался. А вот потом начались трудности. Я, как человек неместный, из числа «понаехавших», и на месте ориентирующийся слабо, почему-то решил, что набережная, на котором изволил иметь жилую площадь юрист — оборотень, названа в честь видного государственного деятеля давно ушедшей эпохи Александра Шелепина, но вредные москвичи на мои вопросы, где улица имени героя, отвечать отказывались и разбегались, злорадно ухмыляясь. И когда я уже отчаялся, решив, что невнимательно переписал адрес с протокола, не разобравшись в собственном подчерке, я случайно заметил, что невзрачная пятиэтажная «панелька» поры хрущёвской оттепели имеет табличку с нужными мне цифрами. Лишь дважды прочитав название набережной, я понял, что к местной топонимике имеет отношение какой-то Шелепихин. а член антипартийной группы Шелепин тут вообще не причем.
В квартиру юриста я попал весьма легко — из записанного разговора с Рыжовым я знал, что мужчина является убежденным холостяком, и даже «ночных бабочек» в свою квартиру не возит, удовлетворяя свои естественные потребности в очередной, «отжатой» у пожилых москвичей, квартире.
Стандартная «двушка» хрущевской поры имела хороший ремонт, зато вид с
