мне в ответ. На дождь я совсем не обращал внимания, лишь посильнее накинув на голову промасленный походный плащ.
Череп, которому было совершенно все равно, ливень ли вокруг, снежный буран или степная жара, молча восседал на навершии посоха. В нем тоже многое поменялось с тех самых пор, как он лично подсказал, как уничтожить свое дитя. И как-то так получилось, что мы никогда не возвращались к этому вопросу. Хотя если посудить, то их-то, этих самых вопросов, должна была бы быть уйма. Начиная с того, как это у старой костяной башки могли быть древние чада, да еще и такие, которых только былины помнят. А все же как-то улетучился интерес, полыхнул робкой искоркой да и угас. Надо будет – сам расскажет. А так – пусть его.
Так и забылось со временем.
Я потер руки. Последние летние дни еще дышали теплом, но то ли от места этого веяло холодом, то ли дождь нагнал прохлады, а все же стало зябко. Потер и долго еще глядел на ладони, по которым били частые капли. Были они шершавые, потемневшие, с неестественно густой сеткой морщинок. Некоторые знахарки утверждали, что эти ложбинки рисуют долю и недолю человека и у каждого на руке, мол, свой путь отражен. Глупость то была, конечно, несусветная, но сейчас, не сводя глаз с этой паутины на руках, я вдруг подумал, что в такой чехарде и не разобрать дороги, не узнать, чем она кончится.
Вздохнув от сих мыслей, я собрался было спрятать подмерзшие руки под плащ, однако застыл недвижно. В носу засвербило, а в голове заухала кровь, частыми толчками бахая в ушах.
Чутье.
Рядом была нечисть, причем такая, что завела кружение, вполную пошла Небылью. Не таясь.
Плохая нечисть.
Я по привычке тронул перевязь оберегов под рубахой и стал оглядываться по сторонам, еле слышно бормоча наговоры-прихранки. Рука уже лезла в стоящую рядом котомку – нащупать заветные ножик и плакун-траву. А заодно я отругал себя в очередной раз, что поленился, не запасся пучком-другим нужного сорняка и имел теперь лишь две чахлых, изрядно подсохших связки, которые неизвестно, сработают ли. Права была Лада, обозвав меня как-то давно растяпой, ох права.
Пообещав себе впредь быть обстоятельнее, мудрее и запасливее (такой зарок я давал себе каждый раз в трудную минуту, не обнаруживая в котомке нужных ведунских припасов), я спешно добормотал последний наговор, припечатал его бранным словом и стал ждать.
Раз уж нечистая проявила себя, да еще и так нагло, то было неспроста. Я перебирал, кому из небыльников может взбрести в голову забраться в истерзанную мором мертвую деревню, и ничего хоть как-то мирного мне не приходило на ум. Самым безобидным из всего был, наверное, оголодавший до бешенства вурдалак или бродячий упырь. Все остальное представлялось совсем уж мрачным.
Взгляд мой плыл сквозь пелену дождя от избы к избе, от плетня к плетню, нигде надолго не останавливаясь, но и не упуская из виду ни малейшего движения. Так, наверное, охотник выслеживает добычу, притаившись с копьем или луком в руках. Вот только это сейчас именно я сидел на самом открытом месте, жадно поводя головой в надежде учуять что-то, как молодой олень. Сравнение себя с добычей мне не понравилось, пахло от него какой-то… обреченностью.
Хотя я давно свыкся с тем, что меня больше не особо тревожила опасность применения дара, я все легче откликался на Зов Лиха и прекрасно понимал, что в случае чего не буду сомневаться ни мгновения.
Плохо ли это? Меня это мало волновало.
Мои размышления разом оборвались, когда я краем глаза уловил что-то. Едва различимое, такое, что поначалу я думал, что показалось, но нет: у тех развалин, что когда-то, видимо, были домом старосты, вновь дернулась высокая трава. Раз, другой.
Я впился взглядом в то место, стараясь хоть что-то рассмотреть сквозь пелену участившегося дождя и неверный тусклый свет. Но через миг этого уже и не требовалось. Нечисть, видимо поняв, что ее обнаружили, резво выскочила из своего укрытия, схватилась за склизкие бревна хаты и шустро вскарабкалась под самый свод, где и замерла, слегка покачиваясь из стороны в сторону.
Теперь я увидел, кого принесла нелегкая в Ночевьи Заводи, и мне даже показалось, будто я шагнул сквозь года и события, сквозь само время и вновь очутился там – в ночи объятой мором деревни, все еще собираясь остановить погибель. Я мотнул головой, стараясь отогнать морок, но нет, тварь никуда не делась – она продолжала болтаться под притолокой, как гигантский паук.
Я не удержался, сплюнул. Хуже пакости и не придумать.
Потому что сейчас через соборную площадь, поросшую болезненной травой, через разделяющий нас пустырь, когда-то бывший идольником пращуров, сквозь лета на меня смотрела лихоманка.
Что забыла здесь приспешница Лиха, я не знал, да и гадать не особо хотел. Неужто все это время эти старухи так и обитали здесь, по погребам и схронам, тщательно сторожа минувший триумф своей хозяйки? Так толку в том никакого: поживы болезным бабам давно не было, да и еще много лет никто не сунулся бы в выметенную мором деревню – ни люди, ни нечисть…
Не успел я доразмыслить, как меня отвлекло еще одно движение в кустах. Уже по левую руку. Часто затрепетала трава, волной двигаясь вперед, словно несся там мечущийся кабан, но вскоре и оттуда выскочила уродливая баба, забралась на край колодца. Застыла.
Была она так же безобразна, как и ее сестрица. Мерзкое старушечье лицо, болезненное, гнойного молочно-желтого цвета, застыло в искаженной гримасе, походя больше на маску-долбленку. Недвижное, страшное. Лишь безвольно болтающаяся челюсть, обнажая гнилые зубы и синюшный вздутый язык, подрагивала, как от судороги. Седые патлы, заплетенные в растрепанные косы, были перехвачены вкруг узкой тряпицей, чем-то напоминающей ведунское очелье. И от этого сравнения у меня к горлу подкатил ком. Щуплые тела лихоманок, кое-как прикрытые обрывками черных сарафанов, сочились язвами, по рукам и ногам их струились вздутые синюшные вены. Крепкие скрюченные пальцы легко впивались в древесину. И я все моргал, будто стараясь сбить двоение в глазах, оттого что у каждой из тварей было по три руки. Лишняя торчала где-то в районе лопатки, топорщась вверх, будто хвост сторожевого пса. Противно перебирала пальцами.
Я понимал, что там, где появилась одна, ищи вторую, а там и всех остальных сестриц. И они не заставили себя ждать. Вот скрипнула покосившаяся калитка амбара, болтавшаяся на одной петле, выпуская наружу еще одну старуху. Выкарабкалась из длинной печной трубы кривая сухонькая фигурка,
