взгромоздилась на верхотуре. И дальше – больше.
Они появлялись и замирали, каждая на облюбованном месте.
Полукругом передо мной, словно напоказ. Любуйся, мол, ведун. Когда-то ты отдал нам на откуп эту деревню и всю округу, захотев поверить слову Лиха, вот и довелось снова свидеться.
Я сглотнул.
Внутри начинал распаляться знакомый уже задор.
Ах, как занятно. Вот и поглядим, сладит ли дар матушки с ее верными помощницами.
– Что, бабоньки, выходит, сочтемся сейчас? – усмехнулся я, собираясь подняться, но мир вокруг вдруг утомился, решил отдохнуть, остановить бег, и я, не в силах двинуться, смотрел, как ливень сначала замедляется, превращаясь в тягучий кисель, а там и вовсе замирает. И капли передо мной парили в сером воздухе, забыв рухнуть в грязь.
– Экий ты прыткий, малыш! – раздался звонкий насмешливый голос. Лился он будто отовсюду, но я знал, что матушка не откажет себе в удовольствии явиться лично. Еще с появления первой лихоманки я подозревал, кто вскоре придет в загубленную деревню.
Хозяйка вернулась.
Она шла медленно, словно нехотя, даже, как мне показалось, чуть пританцовывая. Такая, какой я помнил ее в первую встречу, такая, какой являлась мне в мороках блужданий Кощея. Трава, которая мне была чуть ли не по грудь, ей едва доставала до пояса, увешанного странными колокольцами. Со стороны могло показаться, что ко мне сквозь застывший бисер дождя шел огромный стог сена, и лишь болтающиеся по бокам длиннющие руки да венчавшая его рогатая голова разбивали это нелепое ощущение.
– Как занятно, мальчик, что мы встретились в этом чудном месте, – почти пропела Лихо, дойдя до меня.
Она, недолго думая, расселась прямо на земле перед завалинкой, где замер я. При этом лицо ее, широко и даже радостно улыбающееся, теперь оказалось на уровне моего. Лихо немного склонила голову набок, тряхнув белесыми, такими же, как у ее прислужниц, волосами, и какое-то время разглядывала меня. То ли любовалась, то ли размышляла о чем.
– Да ты порядком возмужал, Нежданчик, – промурлыкала она. Впрочем, вечные нотки насмешки в голосе заставляли думать, что любое сказанное хозяйкой – просто издевка. – Мужчина! Сил набрался, смелый стал, больше не хнычешь о том, что можно, а что нет. Как ты себя верно прозвал? Лиходей! Мне нравится!
Я мог лишь разглядывать матушку, все еще не в силах шелохнуться. Но при всей моей беспомощности не было во мне ни тревоги, ни страха. Понимал я холодно и ясно, что коль явилась Лихо, коль решила притащить меня сюда, значит, есть разговор.
В том, что какими-то своими чарами именно она заманила-заблудила своего глупенького ведуна, я теперь не сомневался.
– А я вот соскучилась, представь, – горько вздохнула она, прикрыв единственный глаз. – Дай, думаю, проведаю своего любимчика. Скучал?
И она воззрилась на меня в ожидании. Не в силах даже пошевелить губами, я продолжал безразлично смотреть на одноглазую, не совсем понимая, просто ли она издевается или на самом деле ждет ответа. И Лихо, словно сообразив это, хлопнула себя по лбу громадной шестипалой ладонью и возопила:
– Ох, я дуреха скудоумная! Да что ж это я!
Она слегка, едва заметно махнула пальцами, и я тут же почувствовал, что могу и говорить, и шевелиться. Однако ж дождь вокруг нас все так же оставался недвижим, не шелестела трава, не поскрипывали разболтанные ставни, и можно было подумать, что все вокруг лишь мазня, поделка блаженного худоги, если бы край глаза не улавливал редкие нервные движения лихоманок. Ждали, служки, терпеливо ждали решения хозяйки.
– Коль явилась, говори. Нечего воду в ступе толочь, – нагло проворчал я, не двинувшись. Хотя мне очень хотелось почесать нос, который начал зудеть чуть ли не с самого появления Лиха. Вот бывает такое, что как только выйдет так, что нет возможности сделать что-то, так обязательно захочется именно это и сотворить. Вот так и сейчас, однако ж я сдержался и лишь слегка шмыгнул.
Лихо одобрительно кивнула.
– Молодец! Всегда надо в самую суть. Это пусть бояре языками чешут почем зря, а мы тут все знаем цену слову. Да? – И, не дожидаясь ответа, она продолжила: – Проведать я тебя пришла, справиться, все ли ладно? Сам понимаешь, времена нынче неспокойные, лихие времена.
Хозяйка несла какую-то пустую чушь, а я смотрел в это вечно довольное лицо и все не мог понять, чего хочет могучая нечисть. Ведь если разобраться, то была она со мной каждый миг, каждое мгновение, зная о любом моем шаге, всегда незримо стоя за спиной. И я не мог взять в толк, к чему все эти игрища, встречи, пустословие.
– …Все же кровиночка моя, – закончила меж тем Лихо и улыбнулась еще шире и… ласково, что ли? Насколько это могла позволить ее чудовищная морда.
Я с трудом сглотнул и сипло забормотал:
– У тебя таких кровиночек дюжина да один. Не говоря уже об этих… – Я зло кивнул в сторону притихших лихоманок. – Много шумишь, а толком ничего и не говоришь. Все ведь по задуманному идет, как вы с Ведающими-отступниками и затевали, не тревожься, мать.
Последнее слово прозвучало резко, грубо, будто ругательство, но одноглазая словно и не заметила этого. Она продолжала улыбаться, слушая меня.
– И все мы, дети Обряда, идем уготованной дорогой. – Я говорил и чувствовал, как во мне поднимается, подступает к горлу ледяной гнев. – Я собрал их, мать, собрал их всех, и нам осталось лишь явиться в нужный час в нужное место, так? Свершить то, что вырезано на наших судьбах. А дальше что? Ты мудрая, ты древняя, ты знаешь. Так ответь мне, что дальше?
Я уже почти рычал, подавшись вперед, при каждом слове брызжа слюной, которая летела между замерших струй дождя и растворялась в них. Я без страха смотрел в лицо той, что, наверное, могла бы одним махом смести меня, не оставив даже праха, даже памяти. И говорил ей все, что думаю, потому что чувствовал, что сейчас могу.
Лихо немного отстранилась. На миг мне показалось, что такой напор, такая прямота ошарашили ее, но почти сразу я понял четко и ясно: притворяется. Играет.
Одноглазая поводила глазом туда-сюда, будто ища чьей-то поддержки.
– Что дальше, что дальше… – задумчиво пропела она. – Так все, дальше сказочке конец, а кто выжил – молодец. Или не слыхивал ты сказок да быличек? Там всегда потом конец сказочке. Стали жить-поживать да добра наживать.
– И ты, – теперь была моя очередь удивляться, – просто так отпустишь? А что будет с нашей кровью, с даром?
– А я почем знаю? – пожала плечами хозяйка. – Останется. Или пропадет. Ходите себе дальше,
