Быль с Небылью мирите. Или чем там ведуны занимаются в свободное от спасения родных земель время? То уж не моя забота, Нежданчик.
Она говорила так легко, так искренне, что мне очень хотелось ей поверить. Каждому слову. Что закончится битва, что изгоним прочь иноземцев и стану я прежним. Что уйдет из груди злая пустота, не будет больше то и дело разгораться лихой кураж и привычный уже шепоток не будет подталкивать к запретному. Стану вновь таким, каким был, каким себя уже плохо помнил, но знал, что было тогда тепло и хорошо. Как с Ладой… Да, вернулся бы к ведунке, что ждет у старой хижины. Жили бы с ней долго и счастливо…
Я так хотел верить в это. И не мог.
Потому что, наверное, я слишком хорошо знал Лихо, слишком многое впитывал я с каждым произнесенным словом дара. Да и я сам не был уже тем наивным юнцом, чтобы в одном и том же месте дважды попасться на одни и те же обещания.
Не в этом ли была вся прибаутка одноглазой?
И от этих лживых увещеваний мне хотелось кинуться на матушку, вцепиться голыми руками в ухмыляющуюся харю, рвать ее, царапать, бить.
Еле сдерживаясь, я тем не менее отстранился, спиной опершись о мокрый покосившийся забор. С силой провел рукой по лицу, гоня прочь злые мысли.
Ладонь была грубой и шершавой.
– Скажи мне правду… – одними губами прошептал я. – Хоть раз, не юля, скажи мне правду.
Лихо долго смотрела на меня, размышляя о чем-то своем. И вдруг легко поднялась на ноги, заложила руки за спину и перекатилась с пятки на носок, шлепая босиком по раскисшей земле.
– Правду, – словно пробуя слово на вкус, причмокнула она. – Правду. Что ж, можно и ее. Ты заслужил, лиходей. Я ставила на тебя многое, и ты сделал все или почти все, ладно. И еще сделаешь. Все же ты мой любимчик, маленький пустой ведун. А правда – она такая, что выбора у тебя нет. Да и ни у кого нет. Коль не выстоите вы или вздумаете не сотворить предначертанное, то не будет больше ни Руси Сказочной, ни людей добрых, ни нечисти. Больше скажу: Были и Небыли не будет, да и сама память о том, что когда-то были, будет стерта, подменена новыми правдами. Правда – она ж такая, ее каждый какую хочет, такую и рисует, ведун. Тебе про то твой верный друже может мно-о-ого рассказать.
С этими словами она кивнула на посох, на навершии которого замер недвижный, словно мертвый, Горын. Но тот даже не блеснул огоньками глаз. Таился от хозяйки?
– Он знает, – усмехнулась чуть погодя Лихо, погрозив черепу длинным пальцем. – А что же касается тебя, тут, видишь ли, что… много в тебе уже меня, так много, что не вычерпать. Да и сам чуешь это, сам внутри понимаешь, что ждет впереди. Могла бы я сказать, что незавидная твоя судьба, но… Тут как посмотреть. Потому что, с одной стороны, коверкать ты будешь все вокруг, ломать, мешать долю с недолей, коль где долго задержишься, и не будет покоя нигде. А с другой стороны…
Я с обмиранием сердца слушал страшные слова одноглазой, и перед глазами все плыло. Чуть ли не проваливаясь в беспамятство, я просипел:
– А с другой стороны?
– А с другой, – весело хохотнула Лихо, – ты обретешь то, чего хотел с детства. Ведь дорога – вот удел ведуна. Вечная дорога!
И хозяйка разразилась долгим звонким смехом. Она задирала голову, мотая рогами, утирала выступившие слезы и била себя по голому колену. Ей было донельзя весело, этой страшной нечисти, способной ради забавы коверкать сотни чужих жизней.
Я медленно поднялся. Не сразу. Схватился сначала за забор позади, а там и нащупал посох. Шагнул вперед.
Хозяйка мигом перестала веселиться и внимательно посмотрела на меня.
– Да, зачем я привела тебя сюда, – очень серьезно проговорила она. – Сказать то, о чем ты и сам уже думал не раз. Вы все должны открыться моему Зову в судьбоносный час. Иначе не сладить со злом. Иначе никак. Ты видел, на что способны остальные дети Обряда, тщательно оберегаемые от меня глупцами-наставниками. Крохи от силы. Научишь их, ты сам все знаешь! Ты сумеешь подтолкнуть.
И одноглазая развернулась ко мне спиной, зашагав обратно в высокую траву.
– Ах да, – бросила она вдруг через плечо. – Развейся, отведи душеньку.
С этими словами она растворилась в серой дымке, и время, напуганное время сначала робко, а потом все бодрее побежало вперед. Капнули, срываясь, застывшие дождинки. Одна, другая.
Ливанули.
Я медленно обводил тяжелым взглядом начавших подбираться ко мне лихоманок. Осознавая страшные неотвратимые слова матушки, принимая свою долю, понимая, что не способен ни убежать, ни изменить заложенного, я сейчас жаждал лишь одного…
Расправы!
Тот, кем был когда-то я, хрипло и страшно расхохотался, даже сам не заметив, как поддался Зову, и, когда первая из старух бросилась на замершего лиходея, выплескивая из вонючей пасти моровую жижу, с его губ уже слетали первые слова наговора.
И звонко щелкали пальцы, раз за разом ставя точку в незавидной судьбе очередной лихоманки, вбивая, вколачивая ее бытие в пустоту…
А дождь все норовил сбежать от вида ужасного побоища.
И не мог.
Лиходеи
Время стирает в песок даже острые скалы.
Все вещи растают, как утром туман над водой.
И звезды погаснут… И люди исчезнут, и страны,
А то, что ты делал добро, – навечно с тобой!
«Никто вместо нас», Пламенев
Славен град Ладослав.
Славен да могуч.
Раскинулся среди северных озер, служащих надежной защитой от любого недруга. Богаты купцы ладославские, по буйным рекам сплавляющие товары аж до самых южных морей. Свирепы ватажники-ушкуйники, что в услужении у князя, не раз ходили они набегами на западные и северные земли, неся на острие копья почитание да уважение к роду ладославичей. Обильны зверем да птицей леса вокруг, снабжая шкурой и мясом великий город; полны реки рыбы, а земля урожайна. Все в достатке в славном граде Ладославе. И год от года ширится он, обрастает новыми пристройками, кварталами да округами, что давно уж выплеснулись за крепкие высокие стены кремля. Горд и смел северный оплот, да настолько, что не раз вслух похвалялись местные торговцы, будто вровень стоит их родной город с самим Гавран-градом или Сартополем. Да похвалялись не
