портят мне момент. — Он направился к группе, и я пошёл следом.
Он остановился перед тем копом, что отпустил сексистскую шуточку.
— Как тебя зовут? — спросил он с фальшивой улыбкой, которая, похоже, заставила офицера подумать, будто МакКорту его шуточка понравилась.
— Офицер... — начал тот, расплываясь в улыбке.
— Не утруждайся. Я и так знаю, кто ты, — громко перебил его МакКорт. Все на этаже — копы, агенты — сразу притихли, начали отводить глаза. Все, кроме шутника, который теперь выглядел так, будто вот-вот обмочится.
— Ты один из тех, кто воображает себя главным героем, — громко произнёс МакКорт. — А на деле ты просто ребёнок, которого мама заставляет называть пердёж "пушистиком", и теперь ты ходишь и думаешь, что быть "флаффером" — это круто.
Я едва не поперхнулся. На этот раз я был определённо на стороне МакКорта. Но, чёрт подери...
МакКорт снял с груди копа значок.
— Свободен. Отстранён без оплаты, — чётко сказал он, убедившись, что журналист всё записывает. Затем кивнул мне, мол, пойдём, и мы направились к лестнице.
Когда мы оказались наедине, он спросил:
— Как думаешь, журналист всё это услышал?
— Почти уверен, что да.
— Отлично, — кивнул он. — Это прекрасно впишется в модную нынче “пробуждённую” волну. И красным, и зелёным понравится. Надо быть в хороших отношениях с обеими сторонами болота.
— Как скажете, сэр, — пробормотал я.
Мы спустились по лестнице на первый этаж.
— Хорошая работа, — сказал МакКорт. — Убив Кирби, ты спас нас всех.
— Это всё агент Роуз, — возразил я. — Она его нашла и остановила. Я просто вмешался в конце — и то чуть не опоздал.
Он чуть усмехнулся.
— Она чертовски хороший агент. Я сразу увидел в её глазах эту искру. Сейчас такие дети уже не рождаются. Депрессия одна.
— Думаю, с детьми всё будет в порядке, — мягко не согласился я.
— В четыре у нас обязательный разбор, — сменил тему МакКорт.
Я застыл.
МакКорт обернулся:
— У меня сегодня суд. Опека, — напомнил я.
Он посмотрел на меня пару секунд, затем кивнул:
— Тогда увидимся завтра.
Чёрт. Он был в лучшем настроении из всех, что я видел у него когда-либо.
— Да, сэр. Спасибо.
Я стоял, глядя ему вслед, пока он не скрылся за дверью в фойе.
Он ничего не знал — это было очевидно.
Роуз, должно быть, промолчала. А значит, моя версия — что я нашёл Роуз и убил Кирби в одиночку — оставалась единственной.
Судмедэксперты решили, что следы от мотоцикла принадлежат Кирби — мол, он привозил припасы к месту по реке, а иногда и по лесу на байке.
Никто ни в чём не сомневался.
Никто — кроме, возможно, самой Роуз.
Я ни на секунду не жалел, что спас её. Это было правильно.
Но мысль о том, что она может выйти на Лию, узнать правду… она разрывала меня изнутри.
Это поставит крест на моей борьбе за Джози.
Если в ФБР и была хоть одна женщина, способная докопаться до истины — это была Роуз.
Глава тридцать четвертая
Лиам
В зале суда стояла гробовая тишина. Сара, её бойфренд и пожилой адвокат сидели за своим столом, по соседству с Дэном и мной — мы оба смотрели в сторону пустой скамьи судьи.
Судья Альберт Уайт находился в своих покоях, разговаривая наедине с Джози.
Моя мама и сестра сидели позади меня на скамье для публики, и их напряжение сдавливало меня, как невидимая рука.
Сара и её адвокат беспокойно озирались по сторонам, их ноги отбивали нервный ритм в унисон. Я не мог их винить — сам был на взводе. Казалось, стены сжимались вокруг меня, теснили со всех сторон. Дышать становилось тяжело. Я то ослаблял галстук, то снова подтягивал его, стараясь выглядеть безупречно для судьи.
Я снова проверил телефон.
Всё ещё ни слова от Лии.
Это был совершенно новый телефон, присланный мне курьером на дом. Как всегда, в нём был сохранён лишь один номер — её. Но на все мои сообщения с тех пор, как она две недели назад прислала короткое «Скоро поговорим», больше не последовало ни одного ответа.
Что она имела в виду?
«Скоро поговорим» — это я не в порядке, но мы свяжемся, когда станет лучше?
Или всё отлично, до скорой встречи?
Я пытался выяснить это короткими сообщениями, но тишина длилась и длилась.
То, что её концерты были отменены до дальнейшего уведомления, только усиливало мою тревогу. В зависимости от момента я представлял Лию то в постели под наблюдением целой команды элитных врачей, то в канаве, истекающей кровью.
Тревога и чувство вины давили так сильно, что даже мысль о том, что скоро я обниму Джози, лишь немного ослабляла эту хватку.
— Чёрт побери, — пробормотал я себе под нос.
— Встать! — объявил судебный секретарь, когда судья Уайт вновь вошёл в зал и занял своё место. Это был пожилой, лысый мужчина в чёрной мантии. Несмотря на внушительную осанку, он казался человеком справедливым и доступным.
— Ваша честь, мы хотели бы подать ходатайство о включении дополнительных доказательств, касающихся отца Лиама Рихтера, человека крайне тревожного— начал адвокат Сары, вскакивая со скамьи, но судья Уайт прервал его жестом руки.
— В этом нет необходимости.
— Но, ваша честь— попытался возразить адвокат, но судья отрезал жёстко:
— Я сказал: в этом нет необходимости.
Судья продолжил:
— Я внимательно изучил все материалы дела и поговорил с Джози, которая, откровенно говоря, является одной из самых рассудительных персон, когда-либо появлявшихся в этом зале. Она ясно дала понять, чего хочет, и я абсолютно поддерживаю её желание как наилучшее решение для ребёнка.
— Ваша честь, — вмешалась Сара с тревогой, — моя дочь ещё ребёнок. Она не знает, что для неё лучше.
Судья приподнял бровь, как будто только что застал её с рукой в банке с печеньем:
— Миссис Рихтер, учитывая всё, что передо мной, я настоятельно прошу вас воздержаться от дальнейших высказываний. Я уже всё услышал.
— Но, ваша честь—
— Я сказал: достаточно! — взорвался судья. — Я хотел, чтобы всё прошло достойно — ради вас и ребёнка. Но если вы хотите знать моё мнение, то вся эта ваша кампания по очернению бывшего мужа, который, к слову, сделал всё возможное, чтобы облегчить вам и вашей дочери жизнь, — отвратительна. Сначала вы ему изменяете, затем рушите его финансово своими необоснованными требованиями, на которые он, между прочим, согласился — я такого согласия в этом суде ещё не видел — всё ради любви к своему ребёнку. И теперь вы осмеливаетесь ставить под сомнение желание собственной дочери быть
