пустоту.
Лика до вечера слышала отголоски взрывов, а когда всё стихло, вернулся и Шор. Он выглядел измученным и с ног до головы был в грязи и пыли. Когда его запустили в клетку, Шор просто рухнул на землю. Он едва дышал.
– Шор! – Лика схватила его за руку. Её трясло от переживаний.
– Пещера, – выдохнул он, – мы копали… ход… в пещере… Они взрывали, а мы таскали камни. И… и откалывали… куски… Там столько взрывчатки, Лика! Ход… вниз… О богиня, как же хочется пить… Нам давали столько воды, а я всё равно хочу пить… Чем больше пьёшь, тем хуже…
– Нас травят? – испугалась Лика.
– Нет… не думаю… уф… Они чего-то ждут.
– Ждут?
Шор кивнул и с трудом сел. С него градом катился пот.
– Шор, я почти не чувствую жажды. Зуен даже не спросила меня, а поняла это сама.
– Зуен? Эта краснолицая?
Лика кивнула.
– Не понимаю. – Шор смахнул пот и воскликнул: – Лика!
Он откинул волосы с её лба и потрясённо опустил руки.
– Знака нет. – Он обвёл взглядом пленников. – Ни у кого! Нас поят водой каждый день, а знаков нет! Я пытался от него избавиться столько времени, я…
Шор запнулся.
– Вода.
– Что?
– Вода. Мы пьём не ту воду, понимаешь? Не из источника в храме. Поэтому знак не светится. Я думал, что знак – это что-то живое, что может сиять, как светлячки или океанские огоньки. Я думал, если долго не пить, это убьёт их и я смогу избавиться от знака… ты спасла мне жизнь не зря.
– Потом поблагодаришь, – перебила Лика. – Ты хочешь не просто пить, а именно ту воду?
– Получается, что так.
– Шор… О богиня, Шор! Ты был в эль-Туне несколько лет, а я нет… Шор, поэтому тебя лихорадит… Айнэ, они ждут…
– Пока мы очистимся. – Шор посмотрел на Лику и тут же сообразил. Он порывисто обнял её и прошептал: – Не бойся, я вытащу нас отсюда, я успею! Посмотри, у них ещё много пленников в тех клетках. Не бойся, не плачь, не плачь, проклятье, проклятье!
Шор прижал её к себе ещё крепче.
Вода в эль-Туне была как наркотик. Ещё одна ловушка для беглецов: как бы далеко они ни ушли, жажда голубой воды из источника вернула бы их обратно. Айнэ это знали. Они ждали, пока тела пленников очистятся от скверны, чтобы не заболеть самим.
А Лика уже не хотела пить.
«Принц Севир и отец города Стефан возвратятся в Илассет к празднику Перерождения».
Послание лежало у Элезарет на коленях. Его отправили по негласному закону этикета: нужно было предупредить рейну о возвращении сына и мужа, хотя она и так знала, что они вернутся к перелому зимы. Стефан не останется под первой ветвью, хотя это было бы разумно – переждать самые морозные и опасные дни под защитой замковых стен. Но в тяжёлое время Илассет нуждался в отце города, а третья ветвь – в принце. Но не в Севире. И уж тем более не в Сироре. Поэтому Стефан, поглощённый идеей о новом сыне, не оставит рейну в покое, пока не получит счастливое известие о её положении.
Уже через пару дней после того, как Стефан покинул столицу, Элезарет поняла, что не отправит такое письмо. Удача снова отвернулась от неё. Оставалось только провести время с пользой и вдоволь насытиться правлением.
Снежный туман осыпался белым крошевом, заметая улицы Илассета. В редкие ясные дни снег таял, а затем сковывал дороги, дома и деревья коркой льда. Люди болели, поскальзывались, ломая руки и ноги. У костоправов прибавилось работы. Как и у могильщиков: многие бродяги один за другим замерзали в подворотнях. Храм не справлялся с очередью страждущих, поэтому Элезарет приказала открыть горячие кухни. Беднякам раздавали похлёбку, а тем, кто согласится работать – сбивать сосульки с крыш, скалывать лёд и посыпать дороги песком, – обещали ещё и тёплую ночёвку в старых казармах. Стефан такое не одобрил бы, но теми постройками никто не пользовался, они простаивали и ветшали. Элезарет велела расчистить там всё, навезти дров и выдать каждому работнику тёплое покрывало. Ей надоело видеть вмёрзшие в лёд трупы. Правда, пришлось повысить жалование солдатам, дабы те приглядывали, чтобы работники не отлынивали и честно отрабатывали кров.
Просителей с каждым днём становилось всё больше, что и радовало, и раздражало. К рейне приходили в основном женщины. Их просьбы и жалобы вертелись вокруг мужей и детей. Они просили закрыть пивные, почаще отпускать сыновей со службы, поставить больше охраны у женских бань. И всё в том же духе.
А потом пришла настоятельница детского приюта. Женщина выглядела взволнованной: исчезла гордая осанка, взгляд вместо строгого и уверенного стал мечущимся и робким.
– Моя рейна, простите мою душу, что отнимаю ваше время, – защебетала она.
«Да она же напугана до смерти», – поняла Элезарет.
– Говори и ничего не бойся. Что случилось? Насколько мне известно, вам доставили одежду и припасы.
– Да, м-моя рейна. Проблема не в этом, моя рейна. После нашего разговора, тогда, у приюта, вы обмолвились, что поговорите с хранителями.
Элезарет почувствовала укол совести. С другой стороны, кто эта женщина, чтобы напоминать о словах самой рейне?
– Мы удивились и обрадовались, когда к нам пришли из храма, – продолжила настоятельница, не заметив, как помрачнела Элезарет. – В тот же вечер семи деткам дали имена! Это было сродни чуду, моя рейна.
Какая неслыханная щедрость со стороны хранителей веры.
– А потом они пришли ещё раз. И ещё. И ребят начали уводить в храм. Им предлагали стать послушниками, кому-то просто разрешали помогать на кухне или убирать в храме. И в этом не было ничего плохого. Поначалу. Дети были счастливы! Как и я и все, кто работал в приюте. Наших безымянных воспитанников теперь ждало иное будущее. Но потом, моя рейна, стало происходить что-то странное, – настоятельница затравленно оглянулась, будто в зале приёмов за ней следили, – дети стали замкнутыми. Они отказываются говорить имена, что им дали, бегают с поручениями, о которых ничего не говорят. Они находятся в храме сутками, слушая проповеди хранителей, которых я не знаю в лицо.
Элезарет подняла руку. Настоятельница замолчала.
– Вашим воспитанникам дали имена, работу, они проводят время под взором Двуликой. Что до новых хранителей – не переживайте. После равного суда многие из четвёртой ветви захотели оказаться в священном месте.
– Но моя рейна! Дети изменились! Это так легко не объяснишь. Они скрытничают, всё это выглядит подозрительно и волнует не только меня. В городе ходят слухи, что всё это – влияние скверных
