к лицу свою фальшивую улыбку, когда подвозила меня в школу.
Дыхание облегчения вырвалось из моих легких, когда я вышел на поляну перед школой. Цементные ступени вели к зданию, и многие ученики толпились группами со своими друзьями. Я натянул рукава свитера на ладони, пряча шрамы лета.
В этом году я хотел бы жить. Я дал себе маленькое обещание.
День прошел быстро. Новые и старые лица, домашнее задание. Люди были дружелюбны, и это было то, чего мне очень не хватало.
Занятия по рисованию проходили на свежем воздухе. Был хороший солнечный сентябрьский день, но теплая погода заканчивалась, поэтому учительница поощряла всех наслаждаться ею как можно больше. Я нарисовал дерево, высокое, полностью черное и безжизненное. Под землей вместо почвы были кости.
Я много думал о смерти.
Что-то в этом влекло меня, может быть, печаль, а может, утешение, которое оно мне доставляло. Это было нечто неоспоримое. Что-то, с чем мы все в конце концов сталкиваемся. Никто не исключение.
— Невер, можно я посмотрю, что ты сегодня наколдовал? — с любопытством спросила миссис Бенсен. Она была старой, ей около шестидесяти лет, и, по-видимому, близка к выходу на пенсию. Ее улыбка была яркой и исполненной доброты. И все же я заколебался. Мои рисунки всегда воспринимались с дурными мыслями.
Люди просто думали, что я странный, и я был таким. Но это не делало меня плохим, не правда ли? Я показал миссис Бенсен рисунок, и она несколько минут внимательно рассматривала его. Морщинки вокруг ее глаз появились от улыбки. Затем она вернула его мне. Я ждал ее отзыва. Почему это казалось мне важным. Что бы она ни сказала, я хотел это услышать.
— У тебя большой талант, Невер. Использование различных форм затенения поражает, и это творческий подход к заданному дереву, — любезно сказала она.
Это меня на мгновение смутило. Естественно, она не думала, что это отлично. Но ее улыбка была искренней, а свет в ее мудрых глазах успокаивал меня.
— Вы не думаете, что это нечестиво? — тихо спросил я, оглядываясь из стороны в сторону, чтобы убедиться, что нас никто не подслушивает. Миссис Бенсен тихо засмеялась и похлопала меня по плечу.
— Мой милый мальчик, большинство самых ценных художников мира думают так же, как и ты. Темные и ужасные вещи наполняют их головы. Но разве это не привлекает нас в них? Они отличаются и выделяются. Я бы предпочитала видеть темную, искаженную перспективу чего-то, чем то же старое дерево снова и снова. — Она махнула рукой ученикам, стоявшим позади нее. Все они рисовали дерево таким, каким оно было, точной копией.
Зеленое и живое, наполненное листьями и солнечным светом. Мое было единственным изуродованным.
— Ты уникален.
Глупая улыбка не сходила с моего лица до конца дня. Я был уникален? Я никогда не думал об этом раньше. Я прокручивал ее слова в голове снова и снова по дороге домой. Чувствуя вдохновение рисовать и вывести свою страсть на новый уровень.
Чувствовали ли вы, что кто-нибудь поверил в вас?
Я никогда этого не чувствовал. Но в моей груди было легче, чем когда-либо; надежда и мечты наполняли мой разум.
Когда мы подъехали к дому, я поблагодарил маму за то, что она забрала меня из школы. Обычно мне приходилось идти домой пешком, но сегодня она приехала вовремя. Я не мог дождаться, когда сам сяду за руль.
Я вошел внутрь и направился сразу в свою комнату с намерением прихватить лишние тетради и карандаши и пойти в библиотеку, чтобы спокойно рисовать. Дверь скрипнула, когда я толкнул ее плечом, и мое дыхание перехватило, когда я увидел отца, который сидел на краю моей кровати и листал рисунки, которые я прятал все лето.
Мои глаза расширились, и ужас затопил меня.
— Что это такое? — спросил он тихо, опасно. Когда я не ответил, он закричал: — Что это за хрен, Лэнстон! — Он хлопнул блокнотом о пол и резко встал. Я вздрогнул и начал отступать в коридор. Слова ускользали от меня. Ничто из того, что я мог бы сказать, не успокоило бы его. — Я же говорил тебе, что не хочу, чтобы ты рисовал это дерьмо! Убирайся из моего дома, никудышный мальчишка. — Он замахнулся и ударил меня кулаком в лицо. Я отпрянул, чтобы избежать удара, и упал спиной на стену в коридоре, сбивая рамки с картинами на пол, пока пытался быстро подняться.
Он ударил меня ногой в ребра, и я заглушил стон боли. Я пошатнулся на ногах и побежал через дверь дома, задыхаясь, плача, стиснув зубы так сильно, что почувствовал вкус крови. Глаза моей мамы расширились, когда я пролетел мимо. Я знал, что она ничего не скажет; она никогда ничего не говорила. Я отважился оглянуться, когда дошел до конца нашей подъездной дорожки и увидел, что они смотрят на меня так, будто я был разочарованием. Что-то, что их смутило. Что-то, над чем соседи должны были покачать головами. Их нахмуренные лица были полны презрения и усталости.
Их тошнило от меня.
Но что я сделал не так ли? Что я сделал?
Я бежал в библиотеку, не забывая натянуть капюшон, чтобы никто не видел моих опухших глаз. Нижний этаж всегда был пуст, и сегодня не являлся исключением. Стол в углу был темным, и я решил, что буду сидеть там столько, сколько смогу.
Там я и остался, свернувшись калачиком под ДСП, с рюкзаком, плотно зажатым между грудью и бедрами.
Я громко плакал. Беззаботно. Рыдание заполнили темную комнату, и никто не услышал моих слов.
Никто не слышал меня.
— Я хочу умереть.
Волны отдаляются где-то далеко. Разбиваясь о песок, они звучат злее, чем я когда-либо слышал море.
Я с ужасом открываю глаза. Почему они мне приснились? Трясу головой, пытаясь очистить свои мысли от ужасов прошлого.
По спине пробегает дрожь, и я несколько раз моргаю, пытаясь вспомнить, где я нахожусь. Песок холодный под кончиками моих пальцев, а небо яркое, с облаками, расползающимися вверху. Осознание приходит ко мне как грузовой поезд. Те, что шепчут, темнота, моя бегущая роза.
Офелия.
Глава 32
Офелия
Темнота и шепот исчезают, когда рассвет пробивается сквозь край морской воды, освещая небо и сигнализируя о безопасности.
Я падаю на колени на черные камни, выстилающие склон скалы. Тяжело дышу, втягивая воздух хриплыми, сухими вдохами.
Слезы капают с носа и хочется орать. Почему? Почему они последовали за мной так далеко?
