кровь залила каменные плиты. И с того дня святой Иуда отвернулся от миссии. Засуха пришла. Болезни. Смерть. Все, кто был там, умерли в страданиях. И только статуя Иуды осталась нетронутой. Камень на ней был чёрным, будто впитав в себя всю кровь предательства. С тех пор у нас говорят: «Iudas ve, Iudas da. Pero también quita» — «Иуда видит. Иуда даёт. Но также отнимает». Когда много десятилетий назад Familia de la Sangre выбирала себе святого покровителя, единогласно был избран Святой Иуда. С тех пор в картеле «Del Iudas Negro» существовал только один настоящий праздник. «El Día de Iudas» — День Иуды. Каждый год, в ночь между 1 и 2 июля, члены картеля собираются в тайных местах: в старых заброшенных миссиях, на потайных ранчо в пустынях, в глухих каньонах, где ни один закон не имеет силы, кроме закона, написанного кровью. На алтаре ставят статую Святого Иуды — каменную, закопчённую от времени. Ему приносят дары: мешки коки, пачки долларов, часы, кольца, амулеты — всё, что было добыто через кровь. Иногда — человеческую кровь тоже. Мы пьём тёмный мескаль, читаем молитвы. Приносим клятвы верности: «Iudas ve, Iudas da». Тогда же оглашается официальная смена власти. И те, кто осмеливается нарушить обет, знают: на следующем «Дне Иуды» их кровь омоет алтарь. Их имена будут произноситься шёпотом, как имена предателей, обречённых на вечный ад. Для Del Iudas Negro это не просто праздник. Это ночь живых, непоколебимых сделок. Ночь, когда святые и демоны сходятся вместе, чтобы подсчитать долги.
Алехандро повернулся ко мне, и в его глазах плескалась почти мистическая ярость:
— Так что знай, Евангелина: если ты однажды попросишь у Иуды защиты — он поможет. Но если ты его предашь... твоя кровь зальёт камни. И некому будет тебя оплакать.
Он говорил это спокойно. Просто. Как старую истину, впитавшуюся в самую суть их культа.
Ветер затих. И я окончательно убедилась: в этом картеле нет пощады для предателей. Ни малейшей.
Глава 64. Евангелина
Я уже лежала на узкой кровати, укрытая тонкой простынёй, а Алехандро всё стоял у окна, безмолвно глядя на чёрное мексиканское небо. Даже не скажу, что волновало меня сильнее: то, что мой хищник никак не мог отпустить свои тягостные мысли, или то, что этой ночью нам предстояло спать вместе в одной постели, в глухой лачуге на безлюдном острове у берегов Мексиканского залива, где, кроме нас двоих, не было ни единой живой души.
В каком-то странном, сумасшедшем смысле моя мечта сбылась. Мне хотелось именно такого уединения. И пусть мы были не в пятизвёздочном отеле в Акапулько, а в покосившейся хижине, где вместо омаров на ужин подавали унылый рис с консервированной сардиной, — в глубине души я всё равно была счастлива. Счастлива и трепетно восторженно взволнована.
И всё же этот восторг имел горький привкус. Даже мне было тяжело отогнать образы недавней бойни: крики, лужи крови, звон разбитого стекла... Воспоминания вспыхивали снова и снова, как ожоги на коже. Что уж говорить об Алехандро — ему было, без сомнения, куда тяжелее. Я видела, как терзают его мысли. И мне хотелось хотя бы попытаться облегчить их.
Я выбралась из-под простыни и подошла к нему сзади, осторожно обняв за талию.
— Я думал, ты уснула, — сказал он, не оборачиваясь.
— Не хочу засыпать без тебя. Это было бы нечестно.
Он улыбнулся уголком рта — чуть заметно. Но мне сейчас, как воздух, нужен был его голос: бархатный, обволакивающий, как ночь над пустыней Сонора.
— Алехандро, сколько бы ты ни думал, ты всё равно не узнаешь всей правды. Может, стоит хотя бы попробовать отдохнуть?
— Я не думаю, — тихо сказал он. — Я учусь принимать.
— Принимать что? — спросила я, прижимаясь к его спине.
— Предательство, — голос его был натянутым, словно струна. — Мне нужно привыкнуть к мысли, что меня предали те, кого я считал семьёй.
— Это ужасно жестоко…
— Но это правда, Эва, — он опустил лоб на грубую деревянную раму окна, будто голова его стала слишком тяжёлой от этих мыслей. — Принимать правду больно. Но я умею. Уже умею.
Я обвила обеими руками его сильную руку, расшитую символами Del Iudas Negro — чернильными знаками крови и верности.
— Я не хочу звучать навязчиво... Но что, если есть другая правда? Та, о которой ты пока не знаешь?
— О чём ты говоришь? — в его голосе промелькнула настороженность.
— О виновности Андреа Мартинеса.
— С этим ублюдком всё ясно! — рявкнул Алехандро, легко стряхивая мои руки и отступая, будто не желая чувствовать сейчас ничьей поддержки.
Я знала, что упоминание этого имени будет как соль на свежую рану. Но я не могла больше молчать.
— Послушай, ты ведь тогда был в Нью-Йорке... — осторожно начала я.
— Да! — заорал он, оборачиваясь на меня. — Меня не было рядом! Иначе бы...
— Иначе бы и тебя убили, — закончила я за него, тихо, но твёрдо. — Но разве не очевидно, что и Андреа не мог быть там?
— Ему и не нужно было быть! Наёмники сделали всё за него!
— Вот именно, Алехандро! — я тоже повысила голос. — Наёмники! И те, кто напал на корабль, тоже были наёмниками! Почему ты не допускаешь, что у обеих атак мог быть один и тот же заказчик?
— Ты несёшь чушь! — его крик был громом, разорвавшим ночную тишину. — Диего был братом моего отца! Братом, слышишь?! Ты понимаешь вообще, что значит кровь семьи?
Я долго смотрела на него молча, сдерживая слёзы.
— Нет, — прошептала я. — У меня никогда не было братьев или сестёр. Но я всегда мечтала об этом. У меня была только Тереза. И я называла её сестрой. В мыслях, в мечтах. Не вслух. Потому что она была воплощением всего, чего я была лишена от рождения, — я осторожно вздохнула, переводя дыхание. — Но даже не зная, что такое настоящая родственная кровь, я с трудом могу представить, как дядя поднимает руку на племянника. А ведь ты сам подозреваешь Диего. Так почему ты отказываешься верить, что в твоей жизни была и другая ложь? Что, возможно, виноват совсем не тот, кого тебе внушили?
Алехандро выдержал мой взгляд. Я выдержала его. И в этом молчаливом поединке не было победителя. Было лишь двое раненых, пытающихся понять друг друга людей.
— Почему ты так защищаешь Мартинеса? — спросил он.
— Потому что я его знаю. Я жила в его доме.
— И что? Я тоже жил под одной крышей с Себастьяном. И всё равно он предал меня.
