Кто-то их нанял. Чтобы убрать меня.
— Но кто?
Я задала этот вопрос скорее себе, чем ему. В глубине души я знала: список тех, кто мечтал увидеть Алехандро Герреро мёртвым, мог быть длиннее, чем дорога через Сьерра-Мадре.
Он тяжело выдохнул, словно выпуская из себя что-то ядовитое:
— В нашем деле врагов не выбирают. Они появляются сами. Но в последнее время всё было тихо. Слишком тихо.
— Тогда кто это мог быть?
Он долго молчал, глядя, как угли медленно оползают друг на друга.
— Ярых противников у меня не было. — Его голос стал хриплым, будто надтреснутым. — Я только номинальный глава Del Iudas Negro. Всем рулит дядя Диего.
И снова этот короткий, сдержанный вдох. Будто он пытался прогнать прочь слова, которые вырывались наружу. Я смотрела на него, не в силах отвести глаз. В отблесках костра его черты были нереально прекрасны — как у статуи, вырезанной из тёмного янтаря. И в то же время я ощущала страх. Страх за него. За нас.
Я всегда знала, кто он. Но иногда мечтала: а вдруг случиться чудо? Вдруг мы сможем стать обычными? Просто Эва и Алехандро — не босс картеля и его случайная любовь, а простые мужчина и женщина, нашедшие друг друга в этом огромном жестоком мире и поклявшиеся быть рядом всегда, неотступно…
— Алехандро... Ты всё-таки кого-то подозреваешь?
Скулы его напряглись, мышцы ходили под кожей, как у разъярённого хищника.
— Кто-то из Familia de la Sangre, — наконец сказал он.
Я удивлённо моргнула.
— Внутри Del Iudas Negro?
Он кивнул.
— Снаружи нас сложно достать. Слишком много связей, слишком много глаз. Но внутри... — он усмехнулся хрипло. — Внутри всегда находились змеи.
— Но разве у вас не строгая иерархия?
— Иерархия, — процедил он. — У каждого патрона своя территория. Своя маленькая империя. Кто-то доволен. Кто-то хочет большего.
Я попыталась осмыслить это.
— Ты делил с кем-то территорию?
Он бросил в огонь горсть сухих листьев. Они вспыхнули, осветив его лицо призрачным светом.
— Давным-давно, — буркнул он. — Но не думаю, что это важно сейчас. Важно только одно: искать тех, кому это выгодно.
Его глаза стали ледяными. Страшными. В такие моменты я понимала, почему Алехандро — глава Чёрного Иуды. Почему его боятся даже те, кто сам привык вызывать страх.
— И кому это выгодно? — прошептала я.
Он затряс головой так резко, что я отшатнулась.
— Не хочу верить, — процедил сквозь зубы.
— Во что?
— Я подозревал. Но... Одно дело — подозревать. И совсем другое — понимать почти наверняка.
Я снова услышала в его голосе ту боль, что не лечится ничем, которой не найти покоя и утешения.
— Ты про Себастьяна?
Алехандро стиснул зубы так, что я услышала их скрежет.
— И про него. И про его отца. Диего.
Пламя отразилось в его глазах, сделав их алыми, как сама кровь. Казалось, он сейчас загорится — не от костра, а от ярости, что рвалась наружу.
— Но Себастьян... — робко начала я.
— Он всегда мне завидовал! — взорвался Алехандро. — Всегда хотел быть первым! Если меня не станет, он станет наследником Чёрного Иуды!
— Но, если бы он хотел, разве стал бы нанимать для этого пуэрториканцев? — осторожно спросила я. — Вы ведь жили рядом. В любой момент он мог тебе навредить, если бы так пожелал...
Алехандро умолк. Несколько раз смерил меня тяжёлым, настороженным взглядом. Потом снова повернулся к огню.
— Может быть, — сказал он через паузу. — Может быть, ты права. Но...
Он сжал кулаки так, что костяшки побелели.
— Но те, кто напал, знали о тебе. А о тебе знал только я. И Себастьян.
Я почувствовала, как внутри меня что-то сжимается.
Я знала: Себастьян не предавал. Я видела в его глазах что-то настоящее. Но доказать это Алехандро... было всё равно что убедить вулкан не извергаться. И я молчала. Слушала потрескивание огня. Смотрела в пламя, где плясали черти нашей судьбы.
Алехандро долго молчал. Потом вдруг заговорил — ровным, будто чужим голосом:
— Для Familia de la Sangre предательство — хуже смерти, — он смотрел на костёр, словно видел в огне те лица, которые давно ушли в землю. — У нас говорят: «Iudas ve, Iudas da». Иуда видит. Иуда даёт, — его губы скривились в печальной усмешке. — Но если ты предашь брата... Иуда заберёт тебя в самые низины ада.
Я слушала его, боясь прервать.
— Есть старый ритуал, — продолжил Алехандро, всё так же не глядя на меня. — Если кого-то ловят на предательстве, его приводят к святому Иуде, к нашей статуе. Ему дают шанс. Три вопроса. Три ответа. Если он солгал хотя бы раз — его кровь проливают прямо у алтаря. Там, где когда-то, говорят, сам Иуда Исcкариот раскаялся... но было уже поздно.
Я невольно поёжилась. Океанский ветер донёс запах соли и дыма.
— Иуда у нас не святой милосердия, — тихо сказал Алехандро. — Он святой кары. Наш святой.
Я представила холодные каменные стены, тусклый свет свечей, запах крови... И вдруг поняла: если Алехандро поверит, что его предал Себастьян — пощады не будет. Ни для кого.
Он резко обернулся ко мне. В его глазах бушевал огонь.
— Я не хочу убивать брата, Терри, — прошептал он. — Но если он замешан... мне придётся.
И снова эта страшная, бесконечная тишина, в которой слышно, как горит наш маленький мир. Алехандро долго держал паузу. Словно решался поведать нечто такое, что не открывают кому попало.
— Хочешь, я расскажу тебе одну историю? — наконец спросил он, всё ещё глядя в костёр.
Я кивнула, не смея вымолвить ни слова. Алехандро подбросил в огонь несколько веточек. Пламя взметнулось выше, озаряя его лицо призрачным светом.
— Много лет назад, — начал он негромко, — в самом сердце Сакатекаса стояла старая миссия. Там жили братья — монахи. Они были бедны, но верили: если будут молиться святому Иуде Искариоту, он возьмёт их под своё крыло. Они не боялись того, что он предал Христа. Они верили: Иуда был лишь инструментом судьбы. Что он сам был предан выбором Господа. Они называли его Santo Negro — Тёмный Святой.
Огонь потрескивал, словно подыгрывал его рассказу.
— Однажды в миссию пришёл мужчина. Беженец. С раной в боку и проклятием за спиной. Он упал к ногам святого Иуды и просил прощения: «Спаси меня, святой, ибо братья мои хотят моей смерти». Монахи спрятали его. Они верили: кто просит защиты у Иуды, того нельзя выдавать.
Алехандро замолчал на секунду, вглядываясь в пламя. Я слушала, не дыша.
— Но ночью один из монахов предал. За мешок золотых монет он вывел врагов беглеца к самому алтарю. Говорят,
