я. — Всё просто: место жуткое, незнакомое, но я здесь каждую кочку знаю, — ну почти, — к тому же темно, поэтому шагаете за мной, как гусятки за мамкой, усекли?
— Вас бы в армию, — буркнул ветеран.
— Усекли.
— Если вдруг, вы потеряете меня из виду, но вам покажется, что я пошла той или иной дорогой, ни шагу дальше. Стойте на месте, понятно? За Тыковкой не ходите. Но! Если потеряете меня из виду, зовите его. Если услышите хруст и чавканье, Тыковка ест. Руку к нему не подносите. И вообще, лишний раз перед его мордой конечностями не махайте, он парень горячий, соблазнится, — все дружно оглянулись на коня, у которого в темноте глаза отчетливо светились красным.
Тыковке перепало огромное ведро свежей рыбы. Мальчик доволен.
— А теперь, за мной, — как только я ступила на болотные земли, мужчины притихли.
Я видела, как им не по себе, и что они не очень-то и доверяли моей задумке, но дружно шли, как я и сказала: след-в-след. Без единого возражения, даже, когда я ступала прямиком в трясину.
Ещё несколько недель назад до меня долетел слух о деревне Мируж. Там издавна производили качественное, хорошее вино с добавлением фруктов и ягод. Рецепты и секреты производства веками передавались из поколения в поколение. Но совсем недавно, с появлением Фитхи, их торговый путь был отрезан. В столицу их не пускали, потому что гордые винные производители напрочь отказывались отдавать плоды своих трудов за бесценок, а на торговый тракт их не пускали головорезы ублюдка. А с другой стороны было графство одного из главных клиентов Фитхи, который не пропускал виноделов уже из принципа. К тому же, болота отрезали все остальные пути, и сейчас жители Мируж тихо погибали от голода, пытаясь поделить несколько скотных дворов на большую деревню.
Но в нижнем городе мне по секрету сказали, что, когда пришли головорезы Фитхи, чтобы взять силой знаменитое вино, а, потерпев неудачу, сожгли всё, тогда жителям удалось спрятать крупную партию. И, если я найду способ вывезти её оттуда, они могут мне её продать. Очень недорого, и тоже из принципа. Потому что я — не Фитха.
Письмо старосте ушло несколько дней назад. Достаточно, чтобы оно было доставлено по основной дороге. От столицы до Мируж как раз три дня пути.
И всего семь часов по смертоносным болотам.
— Леди-хозяин, — подал голос ветеран, — я тут думаю, а ваши мужья, они тоже так на прогулки выходили? От разрыва сердца померли? Или от восторга от вашего бесстрашия?
— От плохой приметы они померли.
— Это как?
— Кто много болтает, тому сковородкой в нос.
Сзади послышались смешки.
— И зовите меня просто Адой, мы в такой тесной компании идём, что просто грех важничать.
Призраки молчаливо провожали нас. Когда я делала ночные вылазки, чтобы изучить все болотные тропы, успела запомнить многих. И заметить одну закономерность: чем более ранняя была смерть, тем отчетливее был образ духа. Я видела их одежды, которые носили сейчас, и силуэты длинных платьев, которые местные женщины уже давно не носят — не практично. От этого становилось как-то грустно. Местные жители верили, что после смерти они уплывают по открытому морю к Солнцу, а что будет с этими, кого не похоронили?
Спустя несколько часов, как раз на половине пути, где стоял призрак с виллами, я поняла, насколько сильно я устала. Ноги поднимались всё тяжелее, отдышка становилась всё сильнее. Даже мужчины сзади вовсе перестали переговариваться, а просто громко сопели, с завистью поглядывая на Тыковку, который без проблем бегал по водной поверхности.
— Совсем небо чёрным стало.
— Это хорошо, скоро солнце сменит луну.
— Или я — вон то поваленное дерево.
— Леди-хозяин, вы чего молчите?
— Если я сейчас стану говорить, начну хныкать, что хочу домой. А это значит, проделать весь этот адский путь опять, но с пустыми руками. Так что это — стратегическая тактика, не отвлекайте.
Пару раз мне казалось, что я потеряла дорогу. Но зато Тыковка помнил, где моё светлое личико не купалось в трясине в пробных заходах. А ещё пару раз мне казалось, что я готова упасть прямо здесь и сейчас лишь потому, что ноги словно налились цементом. Если после такого кросс-фита у меня не появится распрекрасного рельефа, то я уже и не знаю, как работает физиология.
— Тс-с, слышите? — Я резко остановилась.
— Болотные чудище? — С детской серьёзностью кто-то спросил.
— Сам ты болотное чудище, пень окоселый! Собака лает.
Со мной в комитете работала девочка, которая явно попала туда по ошибке. Она кормила уличных котиков, собирала наклейки с Пикачу, участвовала в программе, где люди со всего мира обменивались открытками. Ни единого мата, ни разу ни на кого не повышала голос, на обед всегда ела пироженки и каждый раз зажигала свечку, чтобы загадать желание, ведь у кого-то наверняка в этот день день рождения, вдруг у него нет возможности самому загадать желание? Она вместо и для того человека и загадывала. И вот ей пришлось больше трёх часов давать разъяснения по одному пункту из материалов дела одному твердолобому секретарю судьи. Три часа об одном и том же. У всех вокруг нервы сдали ещё после первого часа, а она продолжала и продолжала объяснять. И тут, наконец, она положила трубку с фразой, которая стала неким слоганом нашей команды: «Аллилуйа, бл. дь!».
Именно этот слоган и сорвался с моих губ, когда я увидела деревню. Болотный лес закончился внезапно, выпуская нас из своих душных объятий. На улице оказалось гораздо светлее, чем там, откуда мы вышли.
— Мы сделали это! — Мужчины рухнули на твёрдую землю, раскидывая руки в стороны.
— А вы что, во мне сомневались? — Шутливо спросила я, присаживаясь рядом.
— Да! — Очень твёрдо и очень дружно гаркнули они.
— Слова вообще-то могут ранить.
— Если меня кто волоком до деревни дотащит, век не забуду.
— Конь может. Мне показалось, или он птицу съел?
— Калоша, кони не едят птицу.
— А этот съел!
Мне и самой было тяжело двигаться с места, но ничего не поделаешь.
