Много лет ушло на борьбу с реакционерами, но борьба была слишком неравной. Немало выдающихся русских людей были вынуждены тогда покинуть свою родину.
Вспомнил Илья Ильич тихий вечер у Герцена, когда непримиримый враг самодержавия с болью в сердце говорил о своей далекой родине. Перед Мечниковым встал тот же мучительный выбор: либо приспосабливаться к тупому, реакционному царскому режиму, либо оставить Россию, ехать на чужбину и там заниматься научной деятельностью. Мечников надеялся, что уедет ненадолго, что «не за горами то время, когда наука расцветет в России…»
Борьба за фагоцитарную теорию и одновременно борьба с держимордами, считавшими Мечникова «беспокойным», «неблагонадежным», «красным» и даже «агитатором», была для Ильи Ильича не по силам. В обстановке травли, когда против Мечникова были мобилизованы все грязные средства: подсиживание, клевета, провокация, — ему, ненавидевшему царское самодержавие, не оставалось ничего другого, как последовать примеру Герцена — покинуть родину.
Глава тринадцатая
ВМЕСТЕ С ПАСТЕРОМ
Поиски убежища для научных исследований
Первая встреча Ильи Ильича с Пастером произошла в Париже на улице Воклен в Латинском квартале. Пастер, маленький седой человек, сидел у наскоро построенного барака, где производились прививки против бешенства. Он с удовольствием подставлял свое лицо солнечным лучам. Черная ермолка прикрывала голову, а из-под густых бровей смотрели серые проницательные глаза. Пастер был полупарализован, вся левая часть тела была скована.
Он принял Илью Ильича очень радушно и тотчас же завел речь о проблемах борьбы организма с микробами.
— В то время как мои молодые сотрудники, — заявил Пастер, — отнеслись скептически к вашей теории, я сразу стал на вашу сторону, так как давно был поражен зрелищем борьбы между различными существами, которых мне случалось наблюдать. Я думаю, вы напали на верную дорогу.
Уже после смерти Пастера Илья Ильич, когда ему очень трудно становилось защищать свою теорию от многочисленных нападок, вспоминал эти слова, и они придавали ему силы.
Высказав свое отношение к научным трудам Мечникова, Пастер оказал гостю самый любезный прием. Он охотно познакомил Илью Ильича с работой института.
На следующий день Пастер пригласил Мечникова на обед. Жил Пастер в помещении Нормальной школы. Илья Ильич с радостью принял приглашение. Он надеялся еще раз поговорить на волнующие обоих темы. Не подозревая, что обед будет парадный, Мечников явился в своем обычном черном сюртуке, с небрежно повязанным черным бантом на шее. Велико было его смущение и растерянность, когда он увидел нарядно одетых дам и мужчин во фраках. Рушились планы на научную беседу с глазу на глаз. Илья Ильич готов был вернуться домой, чтобы надеть фрак. В этот момент его приветливо окликнул Пастер. Илья Ильич, окончательно смутившись, просил извинения и хотел съездить домой, чтобы переодеться. Но Пастер его не отпустил и, чтобы окончательно успокоить Илью Ильича, сам сменил фрак на сюртук.
В тот же вечер Мечников решился спросить у Пастера, может ли он рассчитывать быть принятым в институт в качестве независимого исследователя. Пастер охотно согласился и предложил Илье Ильичу впредь до окончания строительства нового большого здания института комнату в своей личной лаборатории. В дальнейшем он обещал предоставить в распоряжение Мечникова целую лабораторию.
На обратном пути из Парижа в Одессу Мечников остановился в Берлине, чтобы нанести визит Роберту Коху.
Еще на конгрессе в Вене ассистент Коха передал Мечникову, что его патрон интересуется препаратом, на котором подтверждается явление фагоцитоза при возвратном тифе.
Приехав в Берлин, Мечников посетил Коха. Тот принял Мечникова неприветливо.
«Явившись в Гигиенический институт, в котором профессорствовал Кох, — вспоминает Мечников, — я застал там его ассистентов и учеников. Осведомившись у Коха, они сказали, что свидание назначено на следующее утро. Тем временем я выложил свои препараты и стал показывать их его молодым сотрудникам. Все в один голос заявили, что то, что они только что увидели под микроскопом, безусловно подтверждает мои выводы. Подбодренный этим, я с главным ассистентом отправился на следующий день в лабораторию Коха. Я увидел сидящего за микроскопом пожилого человека с большой лысиной и окладистой, еще не поседевшей бородой. Красивое лицо имело важный, почти высокомерный вид. Ассистент осторожно сообщил своему начальнику, что я пришел согласно назначенному им свиданию и желаю показать ему свои препараты.
— Какие такие препараты! — сердито ответил Кох. — Я вам велел приготовить все, что нужно к моей сегодняшней лекции, а вижу, что далеко не все налицо.
Ассистент стал униженно извиняться и снова указал на меня.
Кох, не подав мне руки, сказал, что теперь очень занят и что не может посвятить много времени для осмотра моих препаратов. Вскоре было собрано несколько микроскопов, и я стал ему указывать на особенно, по моему мнению, доказательные места.
— Отчего же вы покрасили ваши препараты в лиловый цвет, когда было гораздо лучше, чтобы они были окрашены в голубой?
Я объяснил ему свои доводы, но Кох не успокоился. Уже через несколько минут он встал и заявил, что препараты мои, совершенно не доказательны и что он вовсе не усматривает на них подтверждения моих взглядов. Этот отзыв и вся эта манера Коха задели меня за живое. Я ответил, что ему, очевидно, недостаточно нескольких минут, чтобы увидеть все тонкости препарата, и что поэтому прошу его назначить мне новое свидание, более продолжительное. Тем временем окружавшие нас ассистенты и ученики, которые накануне были во всем согласны со мной, хором заявили свое подтверждение мнения Коха. На втором свидании Кох был несколько уступчивей. После попытки несогласия со мной он все-таки увидел, что требовалось, но заявил:
— Знаете, ведь я не специалист по микроскопической анатомии. Я гигиенист, и потому мне совершенно безразлично, где лежат спириллы (микробы) — внутри или вне клеток.
На этом я распростился с ним. Лишь спустя девятнадцать лет после этого сеанса Кох заявил печатно, что я был прав в то время, когда показывал ему мои препараты. Но между этими двумя событиями успело утечь много воды…»
Илья Ильич однажды сказал: «В Германии, как известно, новые учения, выработанные на иностранной почве, или вовсе не прививаются, или же прививаются с огромными затруднениями и со значительным запозданием… Германские ученые часто руководствуются в спорах соображениями националистического характера». Личный опыт подсказал Мечникову такой вывод.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
