сраженный пулей, пошатывался, прежде чем упасть. Это подтверждалось видом раны – не смертельной, но такой, от которой через некоторое время можно умереть.
Рэндольф составил свою докладную записку и вместе с Эбнером вышел на дорогу.
Был райский день. Дорога тянулась длинной бесконечной лентой на запад, к Огайо. На обширном поле негры убирали кукурузу и складывали ее в большие конические скирды, перевязывая их виноградной лозой. За полем, на высоком лесистом холме, стоял особняк с белыми колоннами.
Мой дядя достал из кармана дуэльный пистолет и протянул мировому судье.
– Рэндольф, такое оружие изготовлялось парами. Значит, должен быть еще один такой же пистолет. И на прикладе есть герб.
– В Вирджинии полно таких безделушек, – ответил судья. – Их покупают и продают, дают в залог и обменивают. Пистолет не поможет установить личность убитого. Кроме того, Эбнер, какое нам до этого дело? Он сам наложил на себя руки, к его смерти никто не имеет отношения – вот и пусть его тайны похоронят вместе с ним.
Судья покрутил поднятым указательным пальцем и процитировал Шекспира:
– «Дункан мертв, после долгой лихорадки он крепко спит». Не засвидетельствовать ли нам перед отъездом свое почтение Мэнсфилду?
Он показал на дом, похожий на белую глыбу снега, прилепившуюся к склону высокого утеса.
Во время этого разговора дядя Эбнер и Рэндольф стояли спиной к хижине, и тут мимо них прошла женщина. На ней была ситцевая шляпка с широкими полями для защиты от солнца, в руке она держала небольшой узелок из хлопчатобумажного платка. Медленно, словно отправляясь в бесконечное путешествие, она направилась по дороге на запад, в сторону Огайо.
Повинуясь какому-то импульсу, мужчины зашли в хижину. Мертвец лежал на прежнем месте – лицо обращено к потолку, руки нелепо скрещены – но теперь его растрепанные седеющие волосы прижимал венок из гледичия, над которым работала женщина. Солнечные пятна лежали на полу, в комнате царила тишина.
Рэндольф и Эбнер молча оставили хижину и поднялись по длинной дорожке к особняку на холме.
Мэнсфилд, накинув на плечи серую шаль, сидел в большом кресле на крыльце с колоннами – широком, прохладном, выложенным цветной плиткой, привезенной из Англии на парусном корабле.
Редко увидишь таких странных людей, как Мэнсфилд. Он был уже стар и умирал, но ничто не могло сломить его духа. Свет и тени лежали на его морщинистом лице, на большом, с горбинкой, костистом носу, на широкой челюсти, и делали еще выразительней суровые серые глаза.
– Мэнсфилд, – громко окликнул Рэндольф, – как поживаете?
– Жив еще, – ответил старик, – но в любой момент могу уйти из жизни.
– Мы все живем, Мэнсфилд, пока на то есть воля божья, – заметил мой дядя.
– Эй, Эбнер! – воскликнул старик. – Ты повторяешь церковную тарабарщину. Насколько мне известно, воля человека – единственная сила во вселенной, способная направлять ход событий. Никакие сверхъестественные силы не могут породить самое банальное событие или прекратить его. Ни один воображаемый бог или демон за всю историю человечества не повлиял на ход событий так сильно, как самое слабое человеческое существо за час своей жизни. Сядь, Эбнер, и позволь рассказать тебе правду, прежде чем я перестану существовать, как перестают существовать полевые мыши.
Старик показал на стоявшие поодаль массивные резные дубовые стулья, и оба посетителя сели.
Рэндольфу нравилась тщета таких дискуссий, и он сказал:
– Боюсь, Мэнсфилд, вы никогда не насладитесь удовольствиями рая.
Старик презрительно махнул рукой.
– Удовольствия, Рэндольф, это счастье маленьких людей; большие люди стремятся к чему-то большему. Они стремятся к удовлетворению, которое дает управление событиями. В этом и заключается единственное настоящее счастье: сокрушить все остальные авторитеты, быть единственным доминирующим авторитетом, направлять события по своему усмотрению. Это счастье творца вселенной, если творец вселенной вообще существует.
Он поерзал в кресле, расставив локти, растопырив пальцы и запрокинув костлявое лицо.
– Эбнер, я желаю тебе терпеть жизнь такой, какой ты ее считаешь, и твердить, что такова воля божья. Что же касается меня, я не позволю запугать себя и принудить к покорности. Никто не удержит меня от того, чтобы взяться за рычаг великого двигателя просто потому, что грохот этого механизма повергает других людей в ужас.
– Мэнсфилд, – ответил мой дядя глубоким, ровным голосом, – страх перед богом – это начало мудрости.
Старик сильно и резко взмахнул вытянутыми руками, словно стервятник, бьющий по воздуху огромными крыльями.
– Страх! – воскликнул он. – Да ведь страх, Эбнер, – это последнее животное начало, вцепляющееся в разум человека, поскольку страх возникает из инстинкта зверя. Первый человек считал богами окружавших его чудовищ. Наши отцы считали богами стихии, а мы считаем волей некоего божественного авторитета импульс, приводящий в движение механизмы мира. И всегда единственное существо во вселенной, якобы стоящее превыше всего прочего, боялось заявить о себе. Человек, способный все изменить, способный поступать так, как ему заблагорассудится, боялся призраков, которые никогда еще не поворачивали события так, как хочется им.
Старик сжал кулаки и опустил их резким насмешливым жестом.
– Я многого не понимаю, – сказал он, – но я не боюсь. Я не позволю смутным, унаследованным от предков страхам заставить меня подчиниться. Я не буду подчиняться тому, что обладает меньшей властью, чем я. Я не отдам управление событиями мертвым элементам, непродуманным законам или некоему неведомому влиянию. Все боги, которым когда-либо поклонялся человек, не могут сделать так, чтобы завтра произошли те или иные события, но я могу; следовательно, я – бог, стоящий над теми богами. И как бог, стоящий превыше прочих богов, может передать власть над событиями в их руки?
– Значит, Мэнсфилд, вы только что действовали, руководствуясь этими убеждениями? – спросил дядя Эбнер.
Старик быстро повернул к нему костлявое лицо.
– Ну-ка объясни, Эбнер, на что ты намекаешь своим дельфийским изречением?
Вместо ответа мой дядя показал на побеленный домик.
– Кто тот покойник, что лежит вон в той хижине внизу?
– Об этом тебе может сказать Рэндольф, – ответил Мэнсфилд.
– До сегодняшнего дня я никогда его не видел, – заявил судья.
– Ах, Рэндольф! – воскликнул старик. – Как же ты вершишь правосудие, если у тебя такая ненадежная память? В середине лета было заседание окружного суда. Ты что, забыл то расследование?
– Нет, не забыл, – ответил судья. – Расследование было идиотское. Одна из негритянок Никсона сообщила о заговоре рабов – дескать, они хотят отравить колодцы и напасть на людей с каким-то курьезным оружием. Она взяла описание оружия из речей одного проповедника… Нечто вроде копья. Если бы она назвала что-нибудь посовременнее, мы бы скорее поверили ее рассказу.
– Что ж, Рэндольф, не хочу подвергнуть сомнению мудрость твоих судей, но она сказала правду. Женщина видела пики, а не копья всадников Израиля. Ты заметил незнакомца, который
