class="p1">– Я знал это, – ответил мой дядя.
Старик посмотрел на судью со странной иронической улыбкой и вошел в дом.
– Подожди, Рэндольф! – крикнул он. – Сейчас я представлю доказательства и распутаю твое дело.
Задетый за живое словами Мэнсфилда, Рэндольф горько выругался.
– Клянусь вечностью, – воскликнул он, – я боюсь не больше любого из божьих созданий, но этот человек ставит меня в тупик!
Он говорил правду. Он был мировым судьей в Вирджинии в ту пору, когда эту должность могли занимать только джентльмены. Ему недоставало уравновешенности и способностей его предков-первопроходцев, он был склонен к тщеславию и напыщенным речам, но страх был ему неведом.
Тут старик вышел, неся шкатулку розового дерева, и судья пристально посмотрел на него.
– Мэнсфилд, предупреждаю: я представитель закона, и если вы совершили убийство, я добьюсь того, чтобы вас повесили.
Старик взглянул на Рэндольфа со своей сводящей с ума иронической улыбкой.
– Опять стращаешь, Рэндольф? Неужели ты всегда будешь взнуздывать меня страхом? Неужели только страх спасет меня от виселицы и ада Эбнера? Я слишком долго не обращал внимания на такую угрозу, поэтому ты должен найти для меня причину повесомей.
Мэнсфилд открыл шкатулку и достал пистолет, похожий на тот, что лежал на подлокотнике кресла Рэндольфа.
Непринужденно держа оружие в руке, старик сказал:
– Это существо явилось сюда, чтобы поговорить со мной, и, подобно джинну, выпущенному из медного кувшина, я предложил ему самому выбрать свою смерть.
Он рассмеялся, радуясь приведенному сравнению.
– Восхищенный его героизмом, Эбнер, я отнес пистолет вон туда, к ступеням крыльца, и отдал ему, а сам взял этот, второй пистолет и часы моего отца и сел здесь. «Через три минуты, сэр, – сказал я, – я вас пристрелю. Такова моя цена за то, чтобы вы произнесли речь. Валяйте, говорите, пока не истек срок. Для вашего удобства я буду отсчитывать минуты». И вот, Эбнер, я сидел здесь с часами моего отца, пока это существо разглагольствовало с моим пистолетом в руке. Я объявил, что время пошло, и он обратился ко мне с такой речью: «Черный негр будет отмыт кровью добела!» Я ответил: «Одна минута, сэр!» Его вторым тезисом было: «Господь сделает Вирджинию владением выпей!», а я ответил: «Две минуты вашего времени истекли!» «Юг – это один большой бордель!» – крикнул он, и я ответил: «Три минуты, мой славный друг», – и выстрелил в него, как и обещал! Он бросился в темноту, унося мой заряженный пистолет, и скрылся в хижине, где вы его и нашли.
На мгновение воцарилось молчание, потом мой дядя вытянул руку и показал туда, где вдали виднелся темный силуэт женщины, идущей по дороге через просторный луг.
– Мэнсфилд, – сказал он, – вы подожгли пороховой погреб, который бог, будь у него время, погасил бы. Вы подорвали веру всего мира в нашу искренность. Вирджинию будут винить в смерти этого человека, а мы не можем повесить вас за убийство!
– Почему не сможем? – вскричал Рэндольф, вскочив в приступе бурного гнева. – Республика не выдавала каперских свидетельств и не объявляла никого стоящим выше закона. Ни Мэнсфилд, ни кто-либо другой не имеют разрешения на убийство. Я добьюсь, чтобы его повесили!
Мой дядя покачал головой.
– Нет, Рэндольф, ты не сможешь это сделать.
– Почему? – с вызовом спросил взбешенный мировой судья. – Разве Мэнсфилд важнее закона? Разве ему вручили судебное постановление об освобождении от ответственности после того, как он убил того сумасшедшего?
– Но он его не убивал, – возразил дядя Эбнер.
Рэндольф изумленно застыл, а Мэнсфилд медленно покачал головой; на губах старика застыла ироническая улыбка.
– Нет уж, Эбнер, дай Рэндольфу самому разобраться с этим делом. Я же сказал, что застрелил то отродье.
Затем старик учтивым жестом протянул моему дяде руку.
– Будь спокоен. Если бы страх мог меня подмять, я боялся бы того, что пострашнее виселицы Рэндольфа. Я умру и буду похоронен раньше, чем большое жюри сможет провести расследование.
– Мэнсфилд, успокойтесь, потому что вы его не убивали, – сказал дядя Эбнер.
– Как не убивал?! – вскричал старик. – Я застрелил его – вот так!
Он сел в кресло и, достав пистолет из шкатулки, направил его на воображаемого человека на противоположной стороне крыльца. Рука мужчины не дрожала, стальное дуло сверкало на солнце.
– Поскольку вы стреляли вот так, – сказал мой дядя, – вы его не убили. Послушайте, Мэнсфилд: пистолет, из которого убили аболициониста, держали книзу дулом и стреляли с близкого расстояния. Ожог на лице убитого находится под пулевым отверстием. Если бы пистолет держали как обычно, ожог был бы над ним. Таков закон пистолетных ранений: в какую сторону вы повернете оружие, в такой будет и ожог. Если направить пистолет вниз, ожог будет ниже раны.
Ирония на лице старика стала уступать место удивлению.
– Как же тогда это существо умерло, если я в него не попал?
Мой дядя взял оружие, лежащее на подлокотнике кресла Рэндольфа.
– В воображаемой дуэли Мэнсфилда убитый не стрелял, – сказал он. – Тем не менее, из этого пистолета стреляли. И обратите внимание – на острых краях ствола размазана кровь. Думаю, я знаю, что произошло. Безумец с пистолетом бросился в хижину, чтобы принести себя в «кровавую жертву» и, сведя счеты с жизнью, развязать войну. Кто-то пытался помешать ему совершить такой сумасшедший поступок, схватился за дуло пистолета и в ходе борьбы также был ранен – в руку. У кого в той хижине была ранена рука, Рэндольф?
– Клянусь богом живым! – воскликнул мировой судья. – У женщины, которая плела венок из колючек! Ее работа была прикрытием, чтобы мы не заметили ее раненную руку!
Эбнер посмотрел через бескрайние луга на крошечную фигурку вдали, растворявшуюся в сумерках далекой дороги, ведущей к Огайо.
– Она прикрывала колючим венком свою раненую руку, – отозвался он. – А может, венок символизировал также миссию покойного – так, как она ее себе представляла? Кто знает! Сердце женщины – глубочайшая из всех загадок бога!
17. Приемная дочь
– Разве она не красавица, э, Рэндольф?
Веспатиан Флорно взял бокал французского бренди, сделал большой глоток и поставил бокал на стол.
Дом Флорно, самый необычный в Вирджинии, был построен по иностранному образцу. Весь второй этаж с восточной стороны занимали две просторные комнаты с большими двустворчатыми окнами до самого потолка. В то безоблачное утро мир был желтым, сухим и обожженным, но солнце светило неярко, а осенний холодный воздух бодрил.
Мой дядя вместе со сквайром Рэндольфом, старым сельским врачом Стормом и хозяином дома, Веспатианом Флорно, сидели в одной из огромных верхних комнат за длинным столом из красного дерева, изготовленным в Англии и доставленным сюда на корабле. Рядом с пузатой бутылкой французского бренди стояло несколько бокалов.
После выпитого
