немедля, предстаньте перед судом за поддержку османского вторжения, и мы даже можем стать союзниками. А вот друзьями — вряд ли. Уходите, пока есть время.
— Время? Это у вас его нет. Сдавайтесь сейчас. Отрекитесь от права собственности на земли, и я отпущу бывших боярынь Гаврасовых. Крестьяне продолжат жить и работать на этой земле. Для них вообще ничего не изменится, — старательно отводя взгляд, проговорил тысячник, но не сумел, и я прочитал в его глазах плохо скрываемую ярость.
— А вы в курсе, что ваш сын пытался изнасиловать боярыню? — спросил я, заставив Казимежа сжать кулаки до скрипа кожи перчаток. — Она, дурёха, почти поверила в то, что он её замуж возьмёт. Правда, в последний момент отказала, решила, что до венца ни-ни, а он не стерпел. Но не успел залезть, без порток остался. И вы, чего бы ни боялись, тоже не успеете.
— Я ничего не боюсь, — зло крикнул тысячник, непроизвольно сжав бока, так что конь под ним заржал и переступил с ноги на ногу. — А потому над тобой, убийца, мы устроим суд. Честь по чести. Но я лично отрублю тебе голову.
— А как же расстрелять? Утопить? Повесить? — перечислил я с такой улыбкой, что даже последнему идиоту было понятно — не боюсь. — Как думаете, господа офицеры, сколько у вашего начальника времени? А главное, что будет, когда оно истечёт или у тех, кто за ним стоит, кончится терпение?
— За мной стоит лишь его сиятельство граф, и его благословение, — сквозь зубы ответил тысячник, явно желавший втоптать меня в землю здесь и сейчас. — И не тебе, убийца, говорить о чести.
— Мы все здесь убийцы, — пожал я плечами, осматривая офицеров, одного за другим. — Просто я успешнее. Но это не принципиально. Я предлагаю во второй и последний раз — уходите. Иначе погибните.
— Никифор Петрович, эта каменная халупа падёт ещё до заката, — не глядя на меня, сказал Казимеж. — Уходите с нами, и столичная канцелярия пересмотрит это дело с учётом ваших замечаний.
— А если не падёт? — спросил следователь.
— Падёт! Иначе, господь мне свидетель, им же будет хуже, — проговорил тысячник. — Ну, решайте! Сытная должность, благоволение графа или бесславная смерть? Всё в ваших руках.
— Как сказал один великий: «Платон мне друг, но истина дороже», — улыбнулся Петрович, как-то иначе взглянув на тысячника. — Прощайте, ваше благородие. И постарайтесь сохранить как можно больше людей. А лучше и в самом деле отступите.
— Вы выбрали смерть, — поджав губы, сказал тысячник, а затем вдруг расслабился и улыбнулся. — Так даже проще. Горите в аду за всё, что вы сделали.
С этими словами он развернул жеребца и пришпорил его, а следом, почти не мешкая, ускакали остальные офицеры. Мы же поспешили в сторону замка. В глазах следователя горели яркие шальные искры.
— Что вы поняли? — спросил я, стоило воротам за нами закрыться.
— Граф в доле, — коротко ответил Петрович. — Или, по крайней мере, в курсе и закрывает на происходящее глаза. Это измена.
— Думаете, они хотят…
— Отделить губернию. Получить от эмира ярлык на правление и закрепление за собой родовой собственности, — быстро проговорил следователь. — Это единственное разумное объяснение. Сейчас Вяземские всего лишь наместники, их посадил в это кресло царь, и он же может снять в любой момент. Но если губерния выйдет из Великославии, и перейдёт под руку Османо-Персидской империи, они станут полноценными владельцами.
— Действительно станут, или им только пообещают? — уточнил я. — Потому что пообещать-то они могут всё что угодно. А исполнять — другое дело.
— Восточные люди умные да хитрые, они могли вообще ничего не обещать, а граф с тысячником себе напридумывали неизвестно что, — покачал головой Петрович. — Нет, тут нужно разбираться, а не предполагать. Нужны свидетели и доказательства.
— Вряд ли тысячник добровольно сдастся, да ещё и признаётся во всех грехах, — заметил я, и мужчина согласно кивнул. — А значит, чтобы выяснить, в чём истинная причина, нам придётся победить.
— Ну, вам так или иначе необходимо это сделать, если вы хотите выжить, — улыбнулся следователь. — Но теперь я буду на вашей стороне.
— Лучше просто выживите, остальное я возьму на себя.
— Договорились, — кивнул Петрович, но вместо того, чтобы возвращаться в особняк, подхватил винтовку и взбежал на стену. Мне ничего не оставалось, кроме как заняться делом.
Стрелять из артиллерии меня тоже учили. От первых пороховых пушек, в том числе деревянных, до сверхсовременных гаубиц с вычислителями по координатам и стрельбе с закрытых позиций. Пушка, которая мне досталась, имела лишь очень грубые приборы, наведение осуществлялось с помощью двух рукояток, одна из которых отвечала за подъём ствола, а вторая за доворот относительно лафета.
Расчёт дальности в соотношении с давлением пара я должен был учить в местной военной академии. Увы, их я не оканчивал, а потому и таблиц стрельбы у меня не было. Пришлось брать тетрадку и наскоро её расчерчивать, прикидывая углы и расстояния. Сложность была ещё и в поправках, ведь мы находились существенно выше противника, и это тоже нужно учитывать.
— Ну, с богом, — пробормотал я, дёрнув рукоять заполнения ускорителя. Раздалось шипение, и цилиндр за затвором тут же начал нагреваться. И чем он был горячее, тем тише звук входящего пара. Пока стрелка вмонтированного в нагнетатель манометра не зашла в красную зону. — Отошли!
Стоило дёрнуть за спуск, как пушка подпрыгнула, откатываясь, и снаряд улетел в сторону врага. Ну что сказать, с горизонтальной наводкой я не промахнулся. А вот по вертикали взял слишком далеко, так что снаряд перелетел и паромобили, и прячущуюся за ними пехоту, и чуть не угодил в гарцующих на кониках офицеров.
Несколько лошадей перепугалось, встало на дыбы, но большинство восприняло близкий удар весьма прохладно. Как нечто само собой разумеющееся. И тут я был с ними согласен, никакого эффекта. То ли дело осколочно-фугасные снаряды. Одно точное попадание — и от плотного строя солдат ничего не останется.
Только вот задача у меня была другая, так что я раскрыл казённик, выпуская остатки пара и дожидаясь, пока ствол остынет. Перегретый пар давал неприятный побочный эффект — капли воды на стыках. Как это скажется на баллистике, я не знал, но взял куда ниже, чуть ли не
