броне на предплечье, но судя по тому, как рука повисла плетью, задел какой-то нерв.
Прицел, поправка, выстрел. Найти следующую цель, повторить. Увы, противники идиотами не были: если и заезжали на расстояние эффективной стрельбы, то лишь на несколько секунд, чтобы огреть плетью пехотинцев. И мало нам было этой беды, как пушка последнего паромобиля, заехавшего за горящую избу, начала палить навесом по нашим укреплениям.
Из-за высокой параболической траектории точность у ней была отвратительная: они даже в стену не всегда попадали, но в целом тактика верная. Мне не видно, где находится противник, он может смещаться, выпуская каждый снаряд с новой точки. А вот укрепления бегать не умели.
— Рано или поздно они прорвутся, — флегматично заметил следователь.
— Может быть, а может, мы раньше прикончим их вожака, — возразил я, благо пушка, наконец, остыла. Но я всё равно сделал несколько выстрелов, пока ружьё не опустело, и, приказав перезарядить баллоны, пересел к артиллерии.
Эх, мне бы парочку осколочно-фугасных снарядов… Да хоть один! И этот позёр сдох бы в мгновение ока. Но нет, у меня лишь дробь и цельные болванки. Первой пользоваться очень не хотелось. Расстояние слишком большое, всадникам будет что горох, и разлёт слишком большой, и сила на излёте минимальна.
По наступающей пехоте, когда и если они полезут на стену — самое то. Одним залпом — двадцать трупов и калек. Но по постоянно движущимися и держащимся на расстоянии всадникам, почти бесполезно. Хотя… если бить не по атаману, а по гусарам и его приспешникам…
Это был риск, но риск оправданный.
— Ложись! — что было сил проорал я.
И среагировали не только те, кто на стене, но и пехотинцы, мгновенно рухнувшие в траву. Всадники начали разворачивать коней, пришпоривали их, но уйти из зоны пушечного обстрела уже не успевали. Грохот выстрела. Облако, закрывающее обзор, и быстро расширяющийся рой картечи ударил по улепётывающим гусарам и османам.
Хорошо зашло, прямо отлично: троих выбило из сёдел, одного ударило так, что он повис на лошади, четыре коня получили серьёзные раны. Один из них завалился набок и прижал нерасторопного всадника, чья нога запуталась в стремени. А ещё двое унеслись к лесу, получив шрапнель в зад.
В общем, конница спешно отступала от наших позиций, и тут мне в голову пришла совершенно дурная мысль. Могло сработать, а могло и нет, но надо было пробовать.
— Кто хочет жить, бросайте оружие и бегите в ров, в воду! — заорал я. — В овраге они вас не достанут! Бросайте ружья, и мы не станем стрелять!
Солдаты начали затравленно переглядываться, каждый понимал, что следующий залп пушки может ударить уже не выше их голов, а прямо по ним, и сейчас они оказались зажаты между молотом и наковальней. И вдруг наковальня предложила спасение. Наверное, это не укладывалось у них в головах, поэтому решение далось так тяжко. Но стоило одному из солдат подняться и демонстративно отбросить винтовку, как его примеру последовало большинство.
— Вернитесь, трусы! Шайтановы выкормыши! Я буду трахать ваших дочерей и жён! Сожгу ваши дома! Сварю и сожру ваших сыновей! — яростно взвыл атаман, метая огненные стрелы в спины убегающим. Каждая из них вспыхивала при контакте, мгновенно воспламеняя рюкзаки или одежду, смотря во что попадала. Даже стальные кирасы раскалялись, так что люди начинали вопить.
— Быстрее! В воду! С головой! — не переставая отстреливаться от конницы, кричал я. Между нами и спасающимися пехотинцами было уже меньше трёхсот метров, но всадники быстро нагоняли их, несмотря на разрозненный огонь со стены.
Отстающие, те, кто поскользнулся, запнулся или замедлился, пытаясь сбить с себя огонь, почти мгновенно погибали: их с одинаковой жестокостью рубили и гусары, и янычары. Эх, если бы пушка набирала давление чуть быстрее… Увы, приходилось пользоваться тем, что есть, но слабые винтовочные выстрелы из пневматики, с такого расстояния не могли даже поцарапать толстые пластины брони рыцарей.
Зато гусары и бандиты без полных доспехов ловили одну пулю за другой. Почти без смертельных ранений, к сожалению, шлемами и кирасами никто из них не пренебрегал. Но раненые отставали, скрючивались в сёдлах, выпускали из рук оружие и разворачивались, не желая умирать.
Так что с каждым точным попаданием всадников становилось всё меньше. Но всё ещё слишком много. Вот первые из них догнали основную часть бегущих, врубились в ряды солдат, нанося удары саблями и не разбирая, куда бьют. Некоторые начали давать сдачи, и одного османа даже стянули на землю. И даже справились бы, если бы не дервиш, который контролировал ситуацию, не приближаясь под стены.
Стоило кому-то замедлиться, как в него тут же влетала огненная стрела. Не каждый удар был смертелен: кое-кто умудрялся даже подставить рюкзак или снятый шлем, но чаще заклятье прожигало одежду, плавило броню и выедало в теле страшные раны.
За четыре минуты бегства из полутора сотен пехотинцев осталось от силы семьдесят. Спасшиеся прыгали в овраг, прямо в студёную осеннюю воду, и от раскалённых доспехов тут же поднимался пар. Но главное, они были живы.
Дервиш, добивающий тех, кому не повезло, ни секунды не стоял на месте. Без устали появлялись его огненные стрелы, материализуясь прямо в воздухе над ладонями. Он будто жонглировал ими, а те и впрямь походили на раскалённые теннисные мячи, вот только летя к цели почти полностью игнорировали законы физики, мгновенно меняя направление полёта и скорость. Проблемы у него были лишь с одним — с точностью.
Не знаю, с чем это связано, но чем дальше была цель, тем отчаяннее враг мазал. Может, потому что указывал на мишень пальцем и должен был удерживать её, пока стрела не поразит цель или не пролетит мимо. А может, человеку и впрямь не попасть без прицела в ростовую мишень на расстоянии больше двухсот метров.
Сейчас это не имело значения. Главное, что попадал он не каждый раз, а значит, был шанс. А ещё мы вывели из игры пехоту — главную угрозу для наших стен. И, кажется, понимал это не только я.
С жутким матом, на уродливой смеси русского, турецкого и других языков, дервиш осыпал стену огненными стрелами. Метил в большие бойницы, особенно в ту, где стояла пушка, но орудие было повёрнуто чуть в сторону, и все заклятья раз за разом врезались либо в каменную стену, либо в металлический щиток самой «полковушки».
— Да! Попала! — радостно выкрикнула Софья, когда один из зазевавшихся всадников схватился за шею и начал крениться
