весовую попить чайку с пирожком. У баклажанихи оказались недюжинные кулинарные таланты, коими она потчевала своего любимого Коленьку. И нам перепадало.
Ток встретил нас шумом, гамом и пылью вперемешку с шелухой от пшеницы. Я раздраженно почесала шею от непрошенных воспоминаний. Ненавидела, ненавижу и буду ненавидеть ток во время уборки, потому как на собственной шкуре ощутила, как к середине рабочего дня все тело чешется от проклятой шелухи, пота и пыли.
В былые времена, когда я еще не была супер специалистом, элементарного уважения к собственной персоне приходилось добиваться огромным трудом. Колхозники в некоторой степени очень высокомерный народ. Они терпеть не могут городских выскочек. А я была именно выскочкой. Нет бы сидеть себе тихо, как мышка, и кнопки на калькуляторе щелкать. Не-е-ет! Я лезла в самое пекло, чтобы доказать всем и самой себе, что я – это не просто симпатичные ножки, что обитают в кабинете по соседству с директорским. Дура? Еще какая! Только по прошествии лет начинаю осознавать собственную глупость. Доказала? Только вот доказательства эти оказались никому не нужны, впрочем, как и я сама. Такая вот петрушка…
От мрачных воспоминаний меня отвлек Василич, который мягко потянул меня в сторону весовой со словами:
– Да чего на них смотреть-то, Николавна. Кидают, да кидают. Грузят, да грузят.
И правда, я в последнее время постоянно притормаживаю. Словно за хвост кто тянет. Тряхнула головой, отчего тот самый хвост хлестанул по спине, и обернулась. Немец молчаливо следовал за нами. Выражение его лица было несколько раздосадованным. Он хмурил свои светлые густые брови и смотрел себе под ноги.
– Томка! Ставь чайник, – скомандовал Василич, едва мы зашли внутрь.
Тамара Сергеевна, что в тот момент вдохновенно о чем-то рассказывала своему Коленьке, округлила глаза при виде Петермана и, подскочив как ужаленная, стала носиться по комнате в поисках подходящей посуды.
Весовая была довольно просторным двухкомнатным домиком. Первую комнату занимали учетчики, а вторую, где собственно и стояли весы, баклажаниха. Здание было старым и давно нуждалось в ремонте. Тут всегда пахло сыростью, плесенью и мышами. Куда ж без них, родимых?
Пока Тамара Сергеевна налаживала чаепитие, мы уселись за старый обшарпанный стол, который тут был для совещаний. Меня тут же обступили со всех сторон учетчицы с различными вопросами.
– Евгения Николаевна, а как норму применять?
– А как премию начислять?
– Николавна, а когда Василий Михайлович будет?
Я всем мило улыбалась, отвечала, объясняла, разжевывала и одним глазом косилась на Петермана, который был явно не в своей тарелке. Он сидел напротив, скрестив руки на груди, и с брезгливым видом озирался по сторонам. Я невольно хмыкнула. Мда-а-а. Это вам не шикарный кабинет с кожаным креслом, господин Петерман.
Тем временем баклажаниха с прытью, которой я не замечала ранее, поставила перед высшим руководством кружку с чаем и целую гору ароматных пирожков, от вида которых мой бедный желудок сжался.
– Угощайтесь, – сказал она и поспешила ретироваться под предлогом, что нужно рабочих проконтролировать.
Петерман проводил ее взглядом и с явным отвращением на лице уставился на предложенный ему чай. Это был самый обычный пакетиковый чай, у которого ни вкуса, ни аромата. Плюс кружку баклажаниха ему выдала хоть и чистую, но старую и страшную. Чуть не фыркнула. До того он потешно выглядел.
Когда учетчицы, наконец, оставили меня в покое, навела себе кофейку и, подцепив пирожок, стала завтракать. Немец посмотрел на довольную меня, потом на пирожки, снова на меня и…решился.
Минут десять мы ели в абсолютном молчании. Краем глаза заметила, что вслед за первым пирожком мужчина подцепил второй, затем третий. Четвертый? Вот это у него аппетит с учетом того, что он вроде бы завтракал. А с виду и не скажешь, что много ест. Вот на Луганского посмотришь сразу понятно, что такого легче прибить, чем прокормить. А этот – кожа да кости.
– Спасибо, – вежливо поблагодарил он, наконец насытившись. – Очень вкусно.
– Это не меня нужно благодарить. А Тамару Сергеевну, – отозвалась я и отхлебнула глоточек кофе.
Я еще медленно жевала пирожок, а Петерман откинувшись на спинку стула, наблюдал за мной. Не знаю, чем ему так понравилась моя персона, но тяжелый взгляд напрягал. Я поежилась от неловкости и, решив хоть как-то отвлечься, стала пролистывать свободной рукой учетные листы.
– Я заметил, что вас очень уважают и ценят работники, – внезапно сказал он.
Я чуть последним кусочком пирожка не подавилась. А все из-за того, каким это было сказано тоном. Голос немца был холоднее льда. Будто он не комплимент только что мне отвесил, а отругал.
– Э-э-э, – был мой умный ответ.
А немец тем временем, продолжая сверлить меня взглядом, продолжил:
– У меня возникает ощущение дежавю.
Я непонимающе вскинула брови.
– Смотрю на вас и понимаю, что всё это уже было, – загадочно произнес он.
Чего-чего? Внимательно присмотрелась к блондину, сомневаясь в трезвости его рассудка. Может баклажаниха ему чего в чай подлила? Что за чушь он несет?
– Я говорю о Луганском. Пять лет назад он был таким же, как и вы. Полон энергии, оптимизма и неуемной жажды деятельности. Еще тогда я присмотрелся к нему и предложил пойти на повышение. Но он оказался так же упрям, как и вы.
– Почему? – невольно задалась вопросом я.
– Вот и мне интересно, почему, – с нажимом сказал Петерман, одним сильным движением поднимаясь со стула. – Почему вы с таким упорством цепляетесь за всё это? – он, словно издеваясь, оглянулся по сторонам.
– Потому, – буркнула я в ответ.
Немец с минуту смотрел на меня, словно баран на новые ворота, а потом со вздохом достал пачку сигарет, раздраженно закурил, взглядом ища пепельницу. Я любезно подтолкнула ему обрезанную алюминиевую банку, где когда-то было пиво. Местные мужики использовали ее вместо пепельницы.
Блондин скривился, но говорить, слава богу, ничего не стал, а то я ему бы ответила. Так ответила, что мало бы не показалось. Как пирожки есть – это он горазд, не побрезговал, а тут рожи корчит.
– Я совершенно вас не понимаю, Евгения, – сказал он, с явным наслаждением выпуская дым из легких.
– И не пытайтесь, – по доброте душевной посоветовала я.
– Почему это?
– Вы же немец, – радостно сообщила я.
– И-и-и? – он явно начинал злиться, не улавливая причинно-следственной связи.
– Одни уже попытались понять и приспособить под себя русского человека. Целых четыре года пытались и нарвались…
И все это с ослепительной улыбкой на губах. Несколько мгновений Петерман застыл, как мраморная статуя с сигаретой в руке, а потом внезапно рассмеялся. Да так, что под конец закашлялся и уронил на собственный ботинок пепел.
– Я по вашей вине ботинок испортил, – капризно заметил он.
– Это что! У Луганского уже полгардероба испорчено, – тут же нашлась я. – А вы говорите – ботинок…
На такой вот немного веселой и практически дружеской ноте мы решили пройтись по току. Когда выходили с весовой, Петерман, следовавший
