молитву еще пять раз, очищая душу каждым словом. Он ни о чем не стал просить Сеятеля, хотя нуждался во многом: и в деньгах, и в удачном исходе следствия, и – главное – в мире с женой. Но просьба испортила бы покаяние. В конце молитв Дитрих сказал лишь:
- Я готов принять искупление с благодарностью, сколько бы его ни было. Славься, Сеятель!
Когда он обернулся, служка по-прежнему стоял на страже, а камни-прихожане толпились в стороне – ждали допуска к иконе. Очищенной душою Дитрих остро ощутил несправедливость. Он напустился на служку:
- Зачем вы заставили их ждать?!
- Но ваше благородие просили: чтоб никто не мешал…
- Просил от гордыни, поскольку грешен! А вы, служитель церкви, должны были отказать!
* * *
Как только Дитрих пустился на поиски места, отношения с женой стали налаживаться. Вечерами Мари встречала его за накрытым столом, одетая в нарядное платье. Давала подержать Хайнца, потом поручала сынишку заботам служанки, а сама ублажала мужа. Кормила, гладила, расспрашивала обо всем. Дитрих отвечал без жалоб, просто описывал: был там-то - отказали; потом пошел туда-то – не достоялся, закрылось. Мари возмущалась: как так можно с защитником отечества?! Своим гневом старалась его поддержать, будто говорила: «Любимый, я найду силы злиться за нас обоих!»
Потом шли в постель. Разгоряченная злостью, Мари жарко отдавалась ему. Потом, не одеваясь, кормила Хайнца, и укладывалась спать, прильнув головой к плечу мужа. Перед сном чуточку жаловалась:
- Сегодня купила молока, хлеба и свечей. Ушла половина марки. И нашей фрау скоро платить за месяц… Но ничего, любимый, мы со всем справимся. Ты лучший на свете!
И засыпала, обняв его горячей рукой.
Дитрих совершенно ясно помнил, что чувствовал в такие моменты прежде, до войны. Ссоры с женой доводили его до кромешного отчаяния. Зато потом, когда удавалось помириться, когда Мари становилась страстной и ласковой, когда засыпала на его груди – он растворялся в блаженстве. Даже заснуть не мог – лежал с закрытыми глазами и жадно впитывал каждую каплю драгоценного счастья.
Прошел год, наполненный событиями, весьма далекими от нежности. Он снова лежал в постели с Мари и знал по памяти, твердо знал, что должен ощущать любовь. Однако на сердце было иное. Волны настроения Мари, прежде вызывавшие страх и восторг, теперь рождали подозрение.
Мы отвыкли друг от друга – и не диво, целый год миновал. Я за неделю еще не привык заново. А Мари растаяла сразу, как я пошел искать службу. Чувство ли это с ее стороны – или просто поощрение, морковка для осла?
Мари перед сном говорит о тратах. Это же не случайность, а напоминание: не дает мне забыть, что от меня требуется.
Мари злится на чиновников за мои унижения… Вот только за них ли – или за свое безденежье? Она, якобы, мне сопереживает… Нет, неправда: я-то чувствую не гнев, а раскаянье. Мари бы знала это, если б потрудилась услышать. Не мне она сочувствует, а себе самой.
Они собрали и пересчитали все свои сбережения. Вышло двести девяносто три марки. Месяц жизни обходился в шестьдесят-семьдесят – смотря по ценам на воду и потреблению дров. Следовательно, затянув пояса потуже, можно прожить на сбережения почти полгода.
Супруги сделали из этого расчета противоположные выводы. Дитрих воспрянул духом: за половину-то года следствие уж точно завершится! Его восстановят на службе, либо уволят как полагается, с выходным пособием. А унизительные и бесполезные поиски места послужат очищением души.
Но Мари сделалась мрачной: целых полгода строгой экономии! Зиму пережить почти без дров! Как маленький справится с холодом?.. А через полгода – что? Следствие никогда не кончится, это уж ясно!
Дитрих попробовал утешить:
- Все будет хорошо, найду другую службу.
- Уж ты найдешь, конечно! Толку от твоих поисков…
- Это не так-то просто. Могла бы посочувствовать, а не грызть.
- От сочувствия к тебе – никакого проку! Как не было работы, так и нет! А я сижу одна с мелким, света божьего не вижу. Мне бы кто посочувствовал!
Она покраснела и налилась злобой. По опыту Дитрих знал: разговор уже бессмыслен, жена ничего не услышит. Но все же попробовал объяснить:
- Пойми меня, пожалуйста. Все это не так уж плохо. Бог послал мне это во искупление. С каждым днем неудач мне становится легче на душе.
- Ах-ха-ха! Бог послал, уж конечно! Сеятель только и думает: как там Дитрих фон Дорт? Не послать ли ему то, не послать ли ему се?.. Раз так, пусть лучше денег пошлет!
Через силу Дитрих выдавил слова:
- У меня на душе пятно. Я сделал нечто очень плохое.
Мари застыла.
- Кто она?
- Что?..
- Кто твоя девка?!
- Да нет никакой девки! Я говорю о другом!
- Ах, неужели?! Пятно у него на душе. Пропадает целыми днями неизвестно где. В постели – что бревно, лежит и не шевелится. Отвечай: кто она?!
- Послушай. В том бою, когда погиб фон Зейдвист, я…
- Да не морочь мне голову! Как зовут девку? Давно случилось?!
- Я уб… - начал Дитрих и осекся. Понял, что будет: жена высмеет и это, унизит издевкой, не поверит. Но рана его совести была слишком серьезной, чтобы позволить Мари плюнуть туда.
Он сказал:
- Ничего ты не поймешь. Не хочешь слушать – разговор окончен.
- Да я тебя слушаю во все уши! Ты ж сказать не можешь, трус несчастный!
Поручик развернулся и ушел из дому.
Этим вечером Дитрих сделал худшее, что можно после ссоры с женой: взял денщика, пошел и напился. Милош живо одобрил хозяйское решение:
- Наконец-то вы разума набрались! Выпивка на то и дана мужчине, чтобы терпеть женские фортели. Спорить с бабой или задабривать, или увещевать – это все бесполезное дело. А вот примешь хорошенько – сразу жизнь наладится!
Зашли в ближайший кабак и приступили к делу. Поручик только пил, денщик пил и делился мудростью:
- Бабы ненавидят, когда мужья пьют. Знаете, почему? Потому, что шнапс имеет особую силу. Жена может покорить мужа: где накричит, где поплачет, где завиноватит – словом, как-нибудь возьмет под каблук. Но над шнапсом она власти не имеет! Сила шнапса – сильнее, чем бабья. Пока муж под шнапсом, жене с ним не совладать.
- Откуда знаешь? - удивился Дитрих. – Ты ж не женат.
- Раньше был. Потом ваш отец меня купил и
