к вам приставил, а женка осталась у прежнего хозяина. Так и разошлись.
Дитрих ужаснулся:
- Отчего ж ты раньше не рассказывал? Я б наскреб денег и выкупил твою супругу!
- Да потому и не рассказывал, что у вас доброе сердце. Не ровен час, и правда подкинули бы мне подарочек в женском виде. А на кой мне это счастье? Нет уж, герр поручик, я столько не выпью. Вот стало у вас худо с деньгами – теперь можно рассказать без опаски…
Они выпили за добрые сердца и за мудрость Милоша, и за силу выпивки. Потом Дитрих заявил:
- Скверно на душе… Пойдем погуляем. Хочу увидеть что-то омерзительное.
Забрав с собой початую бутылку, они пошли бродить по улицам Хофштадта. Ноги несли Дитриха в самые мрачные закоулки, глаз выхватывал изнанку мира, обычно обходимую вниманием.
Камни-лопатники ездили телегами по ночным улицам и сгребали обильно рассыпанный за день навоз. Мостовая отчаянно смердела. Сотни тысяч коней наваливали на нее кучи, навоз забивался в щели между булыжников и гнил в летнюю жару.
Посреди сухого русла Вунды кто-то копошился, кто-то ворчал, кто-то стонал. Русло считалось священным местом, многие забирались туда ради благости и успеха в деле. Больные обтирались грязью, чтобы исцелиться; бродяги варили похлебку из водорослей; лишенные ума рыли ямы, чтобы спать в священном грунте. Извилистая ямина русла лежала в полной темноте, потому ее любили также воры и бандиты. Там они пересиживали ночь вдали от городовых – ни одна облава не сунется в русло.
Дитрих пил на ходу и наслаждался мерзостью родного города. На ее фоне он поднимался в собственных глазах, но ощущал в то же время и странную симпатию к уродству.
У Молочного моста под фонарем дежурили девки. Одна бледная, тщедушная подошла к нему:
- Не желает ли добрый господин?..
Ей было на вид лет тринадцать. Конечно же, камень на шее, клеймо на голой руке.
- Мала ты для этого дела.
- Я все умею. Идем со мной, добрый господин.
- Это гадко, - Дитрих стряхнул с себя ее руку. – Думаешь, я лягу с ребенком?
- Ложиться не обязательно…
Он оттолкнул ее и бросил марку.
- Возьми, исчезни с моих глаз!
Она взяла, но не отстала.
- Мой хозяин очень разозлится, если никого не приведу. Пожалуйста, пойдем…
Хмель бушевал в нем. Дитрих сказал жестоко, не смягчая правды:
- Судя по виду, у тебя чахотка. Скоро встретишь Сеятеля. Тебе бы об этом волноваться, а не о хозяйском гневе.
Девка не обиделась, лишь пожала плечами:
- Так поэтому никто и не хочет…
Отвадив ее, Дитрих с Милошем двинулись дальше. Через квартал увидели еще кое-что. На перекрестке валялась дохлая кобыла. Группа камней пилила труп на части и закидывала куски в телегу. Денщик заинтересовался, вступил в разговор:
- Братцы, а что вы делаете с частями?
- Знамо, что: сортируем. Требуху – на псарни, кости – на муку, мясо – ну, коли свежее…
Лошадь смердела так, что выворачивало желудок, однако червей еще не было.
- Свеженькая, только день лежит. В колбасный цех отправится.
Милош сообщил:
- Чтобы вы знали, братцы: у нас в полку вашу работу производила артиллерия. Вот месяц назад: скачет против нас сотня коней. Герр поручик командует: «Картечью - пли!» И двадцать лошадок враз на фарш переработались.
- Так то живые, - возразил камень. – С ними легче…
Дитрих смотрел со стороны и пытался понять себя. Что он чувствует по отношению к этим труповозам, к девкам, к лопатникам? Превосходство? Но оправдано ли оно? Поди, никто из них никогда не убивал человека… А может, напротив, близость? Может, в нравственном плане он столь же грязен, как камни – в телесном?.. Ну, нет. По меньшей мере, два отличия между ними имеется. Первое – дворянская честь. А второе – само наличие этих сомнений. Камни не пытаются стать чище, Дитрих же только об этом и думает. Желание подняться над собой уже ставит человека выше грязи.
- Глядите! – закричал камень.
Гигантское черное нечто заслонило луну. Густая тень накрыла улицу, на вдох испуг сковал всех.
А потом затмение кончилось. Черное тело продвинулось дальше по небу, открыв луну и само подставившись ее лучам. То был трехмачтовый самолет – огромный, как линейный корабль. По ночной поре он шел без огней и колокольного звона, даже без парусов; безмолвным темным силуэтом проплывал над столицей. Лишь белый штандарт лейб-гвардии с ликом Сеятеля колыхался за кормой, а длинный ряд орудийных портов был открыт, подставив лунному свету стволы пушек. От своего безмолвия, от благородной сдержанности блеска самолет выглядел во сто крат более величавым. Благоговение охватило и Дитриха, и камней. Они не сводили с великана глаз, пока тот не достиг Шлисселя и не скрылся за его стенами.
- Чудо чудное! – воскликнул кто-то.
Дитрих согласился: то было чудо.
Они вернулись домой глубокой ночью. Сила шнапса бурлила в жилах поручика. Ни страха, ни робости перед женой он не питал.
- Идем со мной, - велел денщику. – Сегодня поспишь у нас в гостиной.
Вдвоем ввалились в квартиру, разбудили и напугали служанку. Милош остался в гостиной, Дитрих скинул обувь и распахнул дверь спальни.
- Жена! Я вернулся!
Мари пошевелилась, еще не поняв спросонья. Он как был, в одежде, завалился рядом, охапкой подгреб ее к себе.
- Твой муж пришел!
Вот тут она начала соображать.
- Что?.. Ты почему одет?.. И смердишь… Да ты же пьян!
- Ага, жена, я пьян в доску. Помоги раздеться!
Мари вскочила и толкнула его в бок:
- А ну, вставай! Что ты удумал? Не смей лежать в таком виде!
- Амм… это мой дом! Как хочу, так и буду лежать. Давай, раздень меня.
Жена опешила от такой наглости. Замешкалась, растерялась… Вдруг увидела открытую дверь гостиной и денщика, переминавшегося с ноги на ногу.
- Это еще что?!
- Милош, мой денщик.
- Вижу, что Милош! Что он тут делает?! Только его не хватало!.. Черти лысые, да он тоже набрался!
Мари мигом поняла, что бить противника лучше по частям. Надела халат, выбежала в гостиную, обрушилась на денщика:
- Пошел вон, свинья! Пьяная дрянь! И сам набрался, и Дитриха споил. Вон отсюда!
Поручик подскочил к жене:
- Не смей! Милош будет спать у нас.
- Мы решили, что он спит с рабами фрау! Здесь ему нечего делать!
-
