значит для Шоу. Его разноцветные радуги — это энергия, которую он чувствует, когда жестоко издевается над девушкой, вырывая ее душу из тела в дикой, эротической энергии.
- Вот как выглядит его голова изнутри», — говорю я Маре.
- И именно поэтому ты должна быть чертовски осторожна с ним. Я убивал из гнева или потому, что чувствовал себя оправданным. Шоу это нравится. Для него нет ничего более эротичного, чем причинение боли. Слышать крики женщины, когда он разрывает ее на части. Если у него когда-нибудь появится такая возможность, он без колебаний убьет тебя. Он хочет убить тебя. Больше, чем что-либо. Больше, чем он хочет меня убить. Он хочет, чтобы я живым увидел, что он с тобой сделал.
Мара покачивается на стуле, ее кожа тусклая, как мел.
Я беру ее холодные руки в свои и смотрю ей в глаза.
— Но этого, черт возьми, не произойдёт, — уверяю я ее.
- Мы составим наш план, и он никогда не приблизится к тебе ближе, чем на длину комнаты. Ты не будешь с ним драться. Ты даже не тронешь его. Я сделаю то, что нужно сделать. Мне просто нужна твоя помощь, чтобы создать иллюзию. Он больше меня — мне нужен один момент сюрприза. Всего один-единственный момент.
Мара тяжело сглатывает.
- Я могу это сделать, — говорит она.
- Я хочу сделать это. За Эрин, за Валери, за всех, кого он убил, и за всех, кому он причинит боль.
Она кладет правую ладонь на шрам на левом запястье, а левую ладонь на шрам на правом, крепко сжимая руки, как завет, как клятва.
- И я хочу сделать это для себя. Он тоже пытался меня убить. Я жива только благодаря себе. Потому что я сбежала с этой чертовой горы.
— Да, ты это сделала, — говорю я, чувствуя еще один приступ вины. Я мог бы унести ее вниз. Но я еще не проснулся. Мара не оживила меня.
Я объясняю ей:
- Шоу должен умереть, чтобы защитить тебя. Но еще и потому, что я несу ответственность. В то время я так не думал. Я думал, что все, что он делал, было его делом и не имело ко мне никакого отношения. Теперь я вижу это по-другому. Может, я и не доктор Франкенштейн, но я помог включить этого конкретного монстра.
- Мы единственные, кто может остановить его, — говорит Мара.
- Мы единственные, кто это сделает.
17
Мара
Коул и я составили план.
Мы наезжали на него снова и снова в безопасности его гостиной.
Коул сказал, что подготовит меня к нашей конфронтации с Шоу. Тогда я по глупости думала, что это означает, что он будет тренировать меня, как боевой монтаж в фильме.
Теперь я понимаю, насколько я была глупа.
У меня нет надежды на настоящий бой с Шоу. С таким же успехом я могла бы попытаться сразиться с медведем гризли. Никакие тренировки, которые Коул мог дать мне за месяцы или даже годы, не могли компенсировать биологический дисбаланс в размахе и массе.
Коул не хочет, чтобы я когда-либо прикасалась к Шоу. Но он прекрасно осознает, в какой опасности я все равно окажусь. Он знает, на что способен убийца. Он знает насилие Шоу, потому что знает свое собственное.
Поэтому он тренирует меня снова, снова и снова, хотя моя единственная роль — быть мышкой, убегающей от кошки.
Коулу нужен этот единственный момент, чтобы отвлечься, чтобы вонзить нож в шею Шоу.
Я заманю Шоу.
Я буду приманкой.
Настоящей подготовкой был просмотр записи.
Коул заставил меня смотреть, как умирает Рэндалл, потому что я никогда раньше не видела, чтобы кого-то убивали. Особенно тот, кого я знала лично.
Коул знал, что мне придется снизить чувствительность к крови, крикам и порывам жалости, которые могут заставить меня отклониться от плана. Коул знает ужас насилия и физическое воздействие, которое оно оказывает на человека. Он знает, как это разрушает ваш разум, заставляя вас действовать инстинктивно совершенно неверными способами.
Он тренирует меня снова и снова, чтобы в пылу битвы с Шоу я придерживалась нашего соглашения.
- Если станет хуже, — говорит Коул, пристально глядя на меня своим темным взглядом. — Если что-то пойдет не так… беги, Мара. Ты не пытаешься мне помочь. Ты не пытаешься остаться. Ты, черт возьми, бежишь. Потому что он будет прямо за тобой, и если я уйду, некому будет тебя спасти.
- Это не произойдет. Он умрет еще до того, как поймет, что происходит.
- Таков план, — соглашается Коул.
Это меня бы утешило, но я помню старую цитату:
- Ни один план не выдерживает контакта с врагом.
Еще одна сложность - продолжающаяся слежка за офицером Хоуксом.
Коул пожаловался в полицию Сан-Франциско. У него достаточно связей в городском правительстве, и Хоуксу было приказано отступить. Хоукс проигнорировал этот приказ, по-прежнему преследуя Коула в нерабочее время, появляясь на каждом мероприятии, куда его впускают, и посещая Клэй-стрит чаще, чем артистов, у которых есть студии в здании Коула.
Хоукс пользуется возможностью, чтобы перехватить меня, когда Коул находится в парке Корона-Хайтс, наблюдая за заключительными этапами строительства своей монументальной скульптуры. Наверное, отморозит себе задницу, потому что с бухты дует холодный ветер.
Офицер Хоукс встает передо мной прежде, чем я успеваю коснуться тяжелых стеклянных дверей здания Альта Плаза.
Ветер бьет нам в лицо волосы – как его, так и мои, потому что Хоукс их давно не стриг. На самом деле вся его фигура выглядит неухоженной. Все эти слежки в нерабочее время сказываются на нем. Он небрит, глаза налиты кровью.
— Вас это не беспокоит? — требует он.
— Спишь с человеком, который убил твоего соседа по комнате?
Я оборачиваюсь на него, столь же возмущенный.
— Я говорила вам, кто убил Эрин, — шиплю я. — Мне приходится видеть его на каждой чертовой вечеринке, которую я посещаю. Шоу - Чудовище, а не Коул. Почему бы вам не сделать свою чертову работу и не арестовать его?
Хоукс горько смеется.
— Он действительно тебя обманул, не так ли?
- Коул не пытается меня обмануть, и я не пытаюсь обмануть его. Мы видели шрамы друг друга. Думаешь, ты хороший человек? Могу поспорить, что есть что-то, чего тебе стыдно. То, что ты никогда никому не говорил. Коул мне
