на языке.
Ракель бросила мне спасательный круг, заполнив пробелы.
— Возможно, чтобы утихомирить все голоса в его голове, — сказала она с тонкой улыбкой, в которой не было ни капли теплоты. — Или, может быть, это было для того, чтобы заглушить боль разбитого сердца. С моим отцом всегда было почти невозможно понять его рассуждения о чем-либо. Ему не нужно было жениться на моей маме, но он женился. Эти части его системы ценностей никогда не имели для меня никакого смысла. В конце концов, я думаю, он просто хотел уйти и нуждался в ком-то, кто сделал бы это за него.
Мои легкие болезненно сжались, когда дыхание, которое я задерживала выскользнуло из меня, вопрос вылетел вместе с выделением кислорода.
— И какие же у тебя ценности?
Глаза Ракель практически расширились, от благоговения у нее приоткрылся рот. Я пытался охватить всю гамму ситуации, понять направление, в котором указывал ее моральный компас. Казалось, она поняла это, потому что ее озадаченный взгляд испарился.
Она уронила руки на колени, сцепив пальцы вместе. Она погладила поврежденный большой палец правой руки по костяшке левой в жесте самоуспокоения.
— Я защищаю таких людей, как Кэш, не потому, что хочу; я защищаю их, потому что должна, — сказала она.
— Я не понимаю.
Мой пристальный взгляд перехватил ее, и она почти увяла.
Она откинула голову на спинку дивана.
— Ты помнишь ночь нашего первого поцелуя?
У меня перехватило горло.
— Как я могу забыть?
Это вызвало у нее улыбку.
— Я села в машину с Кэшем и его бандой головорезов не потому, что этого хотела. Я сделала это, чтобы защитить тебя.
— К чему ты клонишь, Ракель? — спросил я.
Ее молчание затянулось, но я дал ей возможность подумать самой, без моих постоянных уговоров вытащить слова из ее затуманенного мозга. Она задумчиво поджала губы.
— Я ценила твою безопасность. Ты стал бы для них мишенью. Терри и Дом уже видели слишком много. Они постоянно пытаются заручиться поддержкой друг друга, и это то, чем ты был бы для меня.
— Почему? — я выдохнула, потирая пальцами рот взад-вперед. — Я не понимаю.
— В тот момент сесть с ними в машину было самым безопасным для всех нас. Мое согласие заставило их поверить, что в тебе нет ничего примечательного и, как следствие, ты не представляешь угрозы для Кэша.
— Что, черт возьми, это должно означать? — я зарычал.
Ракель изучала меня долю минуты, прежде чем ответить.
— Это значит, что я бы не предпочла им кого-то другого, если бы дело дошло до драки.
Ее слова той ночи подействовали на меня, как сошедший с рельсов локомотив.
— Так вот что ты имела в виду, говоря, что в той ситуации ты не была принцессой.
Ее кивок был натянутым.
— Я не согласна с тем, как ведет себя Кэш или кто-либо другой, но если это означает, что я смогу обеспечить безопасность тех, кто мне дорог, то я сделаю все, что потребуется.
— Так вот почему ты не могла позволить ему остаться на земле той ночью, не так ли?
Она кивнула головой.
— Это немного похоже на игру в шахматы, и если я не буду обращать внимания, мои собственные пешки заберут моего ферзя.
— Что случится, если ты не вернешься? — я выдохнул. Я не знал, о чем, черт возьми, говорю, но внезапно не смог держать рот на замке. — Что, если ты найдешь жилье в Итоне... Или даже останешься здесь, со мной?
— Останусь здесь? — она нахмурилась, в ее тоне прозвучала тревога. — Я не собираюсь съезжать со своей квартиры, Шон.
— Но ты могла бы, — я запустил пальцы в волосы, сжимая пряди в кулак. — Для тебя там ничего не осталось. Пенелопа переезжает в Итон, а я здесь. Почему ты хочешь остаться?
— Потому что это мой дом.
— Это не твой дом. Это больше похоже на ад.
В моем голосе прозвучали суровые нотки, которых я не ожидал. Прежде чем она успела возразить, мои слова сорвались с языка быстрее, чем мой мозг мог обработать.
— Отсюда тебе было бы быстрее добираться на работу и обратно. Ты могла бы быть у Пенелопы через двадцать минут. Больше никакой чуши южан.
— Я не собираюсь...
— Здесь я мог бы обеспечить тебе безопасность.
— Я не нуждаюсь в безопасности, — прошипела она. — Ты понимаешь, о чем просишь меня?
Это был гипотетический вопрос? Что, черт возьми, я только что имел в виду? Чтобы она переехала? Черты моего лица резко исказились, пока я обдумывал то, что сказал женщине, которая была моей девушкой всего двадцать четыре часа.
Ракель спустила ноги с дивана, ее ступни коснулись пола, когда она попыталась встать.
— Я не могу переехать к тебе.
— Ты можешь, — пробормотал я.
— Мы едва знаем друг друга.
— Я знаю достаточно.
Почему мы все еще спорим об этом? Почему моя челюсть не может перестать дергаться? Мой мозг подал сигнал тревоги, но мой рот не смог принять сигнал бедствия из центра управления полетами.
— Тогда какое у меня второе имя?
— Это совершенно произвольно, и ты это знаешь, — усмехнулся я.
Она положила руки на талию, которая была скрыта под свитером.
— Правда? Ты мне нравишься, Шон, — она пососала уголок нижней губы. — Ты мне очень нравишься.
Я поднял на нее глаза. Я знал, что прямо сейчас мое лицо было чертовски угрюмым, как у ребенка, который добивается своего, но она не обращала на это внимания.
— Но еще слишком рано говорить о совместном проживании, особенно при подобных обстоятельствах. Мне нужно оставаться независимой.
От этого у меня задергалась челюсть и напряглись мышцы лица. Я не мог понять, почему она воспринимала это так, как будто я пытался надеть на нее удушающий ошейник, держа в руке натянутый поводок.
— Ты независима. Я не пытаюсь контролировать тебя.
— Ты пытаешься контролировать ситуацию, — поправила она с мастерством юриста, ее руки безвольно опустились по бокам. — Если бы не проблема с Кэшем, мы бы даже не вели этот разговор.
— Об этом можно было бы поговорить в будущем.
— Я не хочу быть никем связанной, Шон, — она вызывающе вздернула подбородок. — Я не собираюсь быть ничьей домохозяйкой. Я провела всю свою жизнь в распоряжении других людей, и пора это прекратить.
Я был рад, что сидел. Ее слова поразили меня в живот, диван поглотил мою отдачу. Я искал в ее лице что-нибудь, что подсказало бы мне, что она не это имела в виду, но то, что я нашел, было не чем иным, как правдой.
Она имела в виду каждое свое чертово слово.
