находились люди.
Женщины, девушки. Испуганные. Плачущие. Покорные.
Они ощущались внутри этой тяжёлой вязкой пустоты, окружавшей ведьму.
Меня вдруг прошиб настоящий животный ужас. Она не просто вытягивала из них силы. Она оставляла внутри часть себя. Или забирала часть их. Расчленяла души.
Я не могла пока понять.
В этот момент ведьма резко подняла голову. Свеча вспыхнула так ярко, что у меня заболели глаза, как будто я долгое время в упор смотрела на сварку.
Прутья решётки начали медленно краснеть.
Кто-то из охраны выдохнул:
— Господи, помилуй, спаси и сохрани
Жар ударил в лицо волной. Я инстинктивно отступила, прикрывая глаза рукой. Но страшнее жара было другое.
Давление. Словно что-то огромное пыталось пролезть внутрь моего сознания. Снова знак. На этот раз он не ударил резко. Он будто медленно проступал из темноты и состоял из дрожащего воздуха, как плывут предметы на жарком солнце.
Матвей сжал мою руку.
— Не смотрите, — тихо сказал он.
Лачинов рванулся к Аделаиде, инстинктивно желая заслонить её.
Женщина за решёткой вдруг дёрнулась всем телом и впервые за всё это время её взгляд стал живым.
И я даже не сразу поняла, что именно меня так напугало. Не крик. Не судороги. А человеческое выражение лица.
Будто кто-то на мгновение вынырнул из глубины.
Настоящий человек. Испуганный. Измученный.
Она смотрела прямо на Аделаиду.
И в этом взгляде было столько ужаса, что у меня внутри всё похолодело.
Я уже почти не слышала слов.
Только видела: как ветер швыряет карты по полу, как рассыпается соль, как шипит свеча и Аделаида сжимает её рукой, гася рукой пламя. Как она, побледневшая до синевы, всё равно продолжает стоять перед решёткой.
Потом ведьма закричала. Я никогда не слышала ничего подобного. То был даже не человеческий крик — звериный.
Матвей резко шагнул вперёд и схватил Крестовскую.
— Всё. Уходим.
Вяземский тащил Аделаиду назад за плечо, но она пыталась вырваться. Павел Николаевич крепко держал её с другой стороны, а я помогала.
Аделаида дрожала так сильно, словно её трясло в лихорадке.
— Я должна ещё
— Хватит, — жёстко сказал Матвей, почти крикнул.
Впервые за всё время я услышала в его голосе настоящий страх. Не за расследование. Не за дело. За нас.
Мы почти силой вывели Аделаиду из подвала.
Наверху оказалось холодно. Я только здесь поняла, насколько душно было внизу.
Аделаиду трясло.
Лачинов снял с себя перчатки и начал растирать ей ладони.
Матвей молчал. Только смотрел куда-то в сторону двора, хмуро и сосредоточенно.
Я подошла ближе. Меня ещё тошнило, рот как будто был наполнен какой-то кислятиной.
Несколько секунд мы стояли рядом молча.
Потом я тихо сказала:
— Она там не одна.
Матвей медленно повернул голову.
— Что вы имеете в виду?
Я попыталась подобрать слова, но выходило плохо.
— Мне кажется она уже не понимает, где заканчивается она сама. Там такое месиво внутри.
Матвей долго ничего не отвечал.
А потом очень тихо произнёс:
— Значит, всё хуже, чем мы думали. Давайте мы отвезём вас домой, Аделаида Петровна.
Та молча замотала головой и взглянула на меня.
Я мгновенно сообразила и сориентировалась.
— Нет, Матвей Сергеевич. Сейчас не домой нужно. А в кабак. Дамам нужно выпить чего-нибудь покрепче.
Аделаида улыбнулась всё ещё белыми губами:
— Во, Ксения. Наш человек. Действительно, Матвей Сергеевич, Павел Николаевич.
Матвей несколько изумлённо глянул на нас, но, пожав плечами, кивнул на экипаж:
— Пожалуйста, дамы. Как прикажете. Что пить будем?
— Коньяку бы сейчас граммов двести, — произнесла Аделаида, всё ещё вздрагивая.
— Триста, — поправил Лачинов.
— Согласна, — кивнула я. И мы поехали.
Трактир оказался недалеко — из тех старых петербургских заведений, где одинаково легко можно было встретить и чиновника средней руки, и картёжника, и актёра после спектакля, и беспризорников, имеющих лишь пятак на чай.
Едва мы вошли внутрь, меня окатило густым теплом, запахом жареного лука, табака, чая и мокрых после улицы пальто.
Полы были натёрты до такого блеска, что отражали свет ламп. Между столиками почти бесшумно скользили половые — мальчишки с прилизанными волосами и полотенцами через руку. Один из них так ловко увернулся от подвыпившего купца, резко отодвинувшего стул, что я невольно рассмеялась.
В углу шумел огромный медный самовар. Из раскрытой кухни доносился звон посуды и чей-то сердитый женский голос.
— Сюда, — скомандовала Аделаида так уверенно, словно бывала здесь ежедневно.
Мы устроились в глубине зала, подальше от кухни. Лачинов помог Аделаиде снять жакет, и та почти сразу уронила голову на спинку диванчика.
— Если я сейчас умру, — мрачно сообщила она, — то хороните красиво.
— Обязательно, — спокойно пообещал Матвей, — но это будет не скоро.
Половой уже стоял рядом.
— Чего изволите?
— Коньяку, — сказала Аделаида. — И побольше.
— И чаю, — одновременно произнесли мы с Матвеем.
Она посмотрела на нас с таким искренним возмущением, что я опять рассмеялась, хотя ледяная дрожь и тошнота ещё не прошли.
— Вы оба ужасные люди. — сообщила она, — после такого кошмарного кошмара — чай.
— Ну нет, лично я тоже буду, — ответила я. Лачинов показал, что само собой разумеется. Матвей был невозмутим.
Коньяк принесли быстро.
Мы чокнулись молча. Аделаида выпила первую рюмку залпом, зажмурилась и шумно выдохнула.
— О-о-о Вот теперь я снова люблю жизнь.
Матвей только покачал головой, чуть улыбнувшись.
Я заметила, что напряжение постепенно отпускает и его тоже.
За соседним столом сидела компания из трёх худых оборванных парней. Один ловко перебрасывал монету между пальцами, второй лениво ковырял вилкой селёдку. Третий хитровато стрелял глазами по сторонам, шумно прихлёбывая чай.
Лачинов кивнул в их сторону.
— О, а этих я знаю.
— Откуда? — спросила я.
— Карманники. Вон тот рыжий однажды у меня неудачно кошелёк стащил.
— И что было?
— Вернул.
— Сам?
— Ага, прибежал. После того как ему несколько ночей кошмарики снились. Я ж говорю: неудачно стащил.
Матвей тихо фыркнул в стакан.
Принесли грибы, пироги и тонко нарезанную холодную телятину.
Аделаида потянулась было к новой рюмке, но я быстро сунула ей в руку маринованный гриб.
— Аделаидочка, милая моя, закуси сначала.
— Не командуйте мной, Ксения Дмитриевна, — очень серьёзно сказала она и тут же послушно отправила гриб в рот.
Через полчаса ей стало значительно лучше.
Щёки порозовели, глаза снова заблестели. Она уже что-то рассказывала половому, активно размахивая руками.
— А знаешь, кто я вообще такая?
— Аделаида, — устало произнёс Лачинов.
— Нет, ты не мешай. Пусть человек угадает.
Половой, явно не первый раз сталкивавшийся с подобными посетителями, сохранял безупречное спокойствие.
— Может, артистка?
— Почти, — важно кивнула она. — А иногда хозяин театра. Как его ик. Режиссёр.
Я поперхнулась глотком коньяка и долго кашляла.
Матвей закрыл глаза
