Однажды майским утром король отправился в Гайд-парк на смотр гвардейского батальона. Собралась толпа зевак посмотреть парад, все шло гладко, когда вдруг раздался звук выстрела и один из зрителей упал на землю. Толпа нарастала, король хотел знать, что произошло, и ему сказали, что какой-то человек ранен пулей. Ни у кого не было сомнения, кому предназначалась эта пуля.
Король был спокоен, он давно убедил себя, что короли должны быть готовы умереть в любую минуту. Что до него, то болезнь постоянно держала его в страхе сойти с ума, и он говорил себе, что внезапная смерть лучше, чем годы прозябания в туманном мире безумия.
– Продолжайте парад, – сказал он и вел себя так, как будто ничего не случилось.
Люди, бывшие свидетелями инцидента, рассказывали об изумительной храбрости короля, в тот вечер он еще побывал на спектакле в Друэри Лэйн, там его громко приветствовали, но, когда он встал в ложе, чтобы ответить на приветствия, в него выстрелил человек из партера.
Второй раз за день он избежал смерти, пройди пуля на несколько дюймов ниже, она бы непременно угодила в него.
Наступило гробовое молчание, а затем послышался возмущенный ропот и стрелявшего безумца схватили.
Король продолжал сохранять редкостное спокойствие и даже дал знак продолжать спектакль. Он заснул в антракте, обычно над этим смеялись, но в этот раз ему аплодировали.
Невозможно было не восхищаться мужеством короля. В тот вечер Шеридан, директор Друэри Лэйн, написал дополнительную строфу для национального гимна и пропел ее королю:
От скрытого врага,От удара убийцы,Боже, спаси короля!Вознеси над ним свою руку,Во имя Британии защитиНашего отца, принца и друга,Боже, спаси короля.
Король слушал, как собравшиеся пели эти новые строки, и в глазах у него стояли слезы.
А когда выяснилось, что убийца-неудачник является неким Джеймсом Хедфилдом, старым солдатом, раненным в голову и страдающим от галлюцинаций, король был милостив к нему, он всегда симпатизировал страдавшим от безумия.
Для народа он сразу стал героем, а не болтливым старым Георгом, селянином Георгом, вечной мишенью для карикатуристов, изображавших его с крестьянами, обсуждающим приплод свиней или спрашивающим у старушек, как печь пироги с яблоками. Теперь они его любили, хотя и посмеивались над тем, что он такой домашний, такой простой и сует свой нос в каждую мелочь. Человек, который повел себя так хладнокровно после покушения на его жизнь, – это совсем другое дело.
Но скоро они забыли про его храбрость, и он опять стал старым Георгом, праведным, скупым, отцом большого и беспокойного семейства, бедным старым Георгом, впадавшим в сумасшествие.
Пит ушел в отставку, а он был якорем короля с тех самых пор, когда показал себя самым способным министром в королевстве, а было ему тогда двадцать пять лет от роду.
Постоянная тревога короля о состоянии дел в Европе, эта новая угроза – Бонапарт, супружеские дела его сына сделали свое дело.
Он заболел, лихорадкой, говорили доктора. Но все знали, к чему ведут такие лихорадки у короля. Королева была в отчаянии, а принц Уэльский с надеждой думал о регентстве. Один раз он уже был к нему близок, а регентство принцу давало большую власть.
Но король выздоровел, хотя иногда вел себя странно.
Однажды утром Каролину разбудили слуги, объявив, что приехал король и хочет ее видеть.
Боясь, что что-то случилось, Каролина не стала одеваться, а спустилась, как была, в ночном халате, приветствовать тестя.
Король обнял ее очень сильно, что вызвало у нее беспокойство. Она всегда чувствовала, что его влечет к ней.
Взгляд у него был немного странный, когда он объявил:
– Вы постоянно у меня на уме. Постоянно. Постоянно, понимаете, да? Что?
Каролина ответила, что понимает, это большая честь для нее, ведь о ней думает ее дорогой тесть и дядя.
– Мой бедный, бедный Георг, как он обращается с вами… я думал о вас. Я думал о вас. Я был болен… очень болен… вы понимаете, э, что? И я думал о вас. Я решил отдать вам должность смотрителя королевского парка в Гринвиче. Вы понимаете, да? Что?
Каролина упала на колени и поцеловала ему руку. Он глядел на нее со слезами на глазах.
– Все неправильно, – сказал король. – Все неправильно. Так гадко обращаются с вами. Тогда как он гуляет… Всегда он тревожил меня. Был таким прелестным малышом, прекрасным ребенком… всегда хорошо ел… всегда выдержанный в детстве… а потом из-за него бессонные ночи. Десять ночей подряд. Королевский смотритель Гринвичского парка, понимаете, да? Что?
Каролина поняла. Это был триумф. Старая ведьма расстроится. Но король, добрый сумасшедший король был ее другом, и она должна благодарить Бога за это.
* * *
Жизнь стала приятной для Каролины, так много интересных людей были рады стать ее гостями. Где появлялся Каннинг, там всегда возникали блестящие беседы. Его сопровождала миссис Каннинг, бывала и леди Хестер Стэнхоуп, эксцентричная молодая женщина, к которой очень влекло Каролину, бывал видный политик Спенсер Персиваль, за ними следовали другие. Приходили мистер Пит с видными представителями партии тори, в конце концов, принц был известный виг, а значит, тори поддерживали принцессу Уэльскую.
Каролина радовалась, устраивала пышные приемы, которые проходили со всей торжественностью. Она танцевала с гостями, смеялась с ними, играла в шумные игры. По тому, как она себя вела, никто не принял бы ее за принцессу Уэльскую, но все ее гости знали, что никогда еще не было такой принцессы Уэльской, как Каролина Брунсвикская. Но больше всего она любила проводить время с теми, кого она называла «своими детьми». У нее была своя школа, где под ее предводительством дети получали прекрасное образование. Там не учили грации и хорошим манерам. Это было иное образование, она хотела, чтобы бедные дети, без всякого состояния выходили в мир с ремеслом, она хотела, чтобы девочки умели вести домашнее хозяйство, могли управлять домом и были хорошими женами, а мальчики плотничали, столярничали, одним словом, были приспособлены к делу. Она, жутко непрактичная во многих делах, была совершенно иной, когда это касалось детей. Каждый день она обедала с ними. Они называли ее мамой и совсем не стеснялись. Если они поранили себя, то сразу бежали к ней. Она перевязывала раны, утешала и целовала их.
– Только одно мне не нравится в моих детях, – говорила она, – что они не мои собственные.
Говорила с горечью, потому что в каждом ребенке видела свою дочь Шарлотту, она жила теми часами, которые могла проводить со своей маленькой девочкой.
– Вся моя жизнь, – говорила она мисс Хейман и миссис Фитцджеральд, – в моем ребенке, я так хотела, чтобы он у меня был, а когда он родился, мне сказали, что он принадлежит государству, а не мне. Какая трагедия! Но я не должна жаловаться, правда? У меня моя маленькая семья, и я думаю о них, как о своих собственных… маленьких детях, которые бы у меня были, если бы мне разрешили выйти замуж по велению сердца. За моего дорогого Тебингена. Ах, я могла бы рассказывать вам без конца о моем любимом майоре. Он стоил сотни принцев. Но он был недостаточно хорош для бедной маленькой Каролины. Разве не смешно?
