на полицейских фотографиях. Попали в воскресенье, в единственные часы, когда на улице стояла достаточная для полета температура. После воскресенья это сделать уже было невозможно. Слишком холодно.
Тишина в зале. Карандаш Бейли неподвижен.
— Доктор Пэйн, — сказал Финч, — защита считает, что Мартин Холлис умер во вторник, второго октября, могли ли мухи попасть на тело во вторник?
— Нет. Во вторник на улице было пятьдесят четыре градуса и шел дождь. Серая мясная муха при такой температуре неактивна. Она не летает, не ищет убежище и не откладывает личинки. Куколки на подоконнике квартиры Мартина Холлиса не могли появиться, если человек умер во вторник.
— А если умер в воскресенье?
— Тогда все согласуется. Шестнадцать куколок это немного, характерно для ограниченного доступа, могут быть несколько мух проникших через узкую щель в конце сезона. Именно столько, сколько можно ожидать при однократном заселении через приоткрытое окно в прохладный, но еще теплый октябрьский день.
Финч повернулся к присяжным. Потом обратно к Пэйну.
— Доктор Пэйн, если бы Мартин Холлис умер во вторник, как считает защита, на подоконнике не было бы куколок. Верно?
— Верно. Мухи не летали во вторник и не могли попасть в квартиру. Куколок бы не было.
— Спасибо, доктор Пэйн.
Финч сел.
Наступило молчание. Несколько мгновений.
Уорд сидел за столом, держа руку на блокноте и не шевелясь. Потом медленно встал.
Застегнул пуговицу пиджака. Подошел к трибуне неторопливо, как человек, у которого впереди целая вечность.
— Доктор Пэйн. Вы энтомолог.
— Да.
— Вы изучаете насекомых применительно к болезням. Малярия, тиф.
— Верно.
— Сколько раз вы давали показания в уголовном суде по вопросам определения времени смерти?
Доктор помолчал перед тем как ответить.
— Это первый раз.
Уорд медленно кивнул. Как будто услышал именно то, что ожидал.
— Первый раз. За тридцать лет карьеры.
— Да.
Уорд прошелся вдоль трибуны. Три шага, затем развернулся и сделал три шага обратно.
— Доктор Пэйн. Температура в квартире влияет на скорость развития личинок?
— Да, существенно.
— Кондиционер в квартире работал или нет в день предполагаемой смерти?
Пэйн ответил ровно, без паузы, как мы и репетировали.
— На момент осмотра квартиры специальным агентом Митчеллом кондиционер был выключен. Термостат установлен на семьдесят два градуса. Центральное отопление работало.
— Но вы не знаете, включал ли кто-нибудь кондиционер первого октября?
— В октябре в Вашингтоне кондиционеры не используют. Температура воздуха снаружи от сорока пяти до шестидесяти пяти градусов. Работает центральное отопление.
Уорд кивнул, как бы соглашаясь. Потом спросил:
— Если бы, чисто гипотетически, кто-то включил кондиционер, и температура внутри опустилась ниже семидесяти двух, ваши расчеты изменились бы?
— Да. Более низкая температура замедляет развитие личинок.
— То есть тело могло пролежать дольше, и куколки оказались бы на той же стадии развития?
Пэйн помедлил. Я видел, как он подавил желание объяснить, почему эта гипотеза абсурдна. Ответил коротко:
— Теоретически да.
Уорд медленно повернулся к присяжным. Молчал несколько секунд, достаточно долго, в зале суда даже пару секунд молчания ощущаются как минута. Потом:
— Спасибо, доктор Пэйн.
И сел на свое место.
Финч немедленно вскочил, чуть не опрокинув стул.
— Доктор Пэйн, вы осматривали термостат в квартире Мартина Холлиса?
— Да. Он был установлен на семьдесят два градуса по Фаренгейту.
— Кондиционер включен или выключен на момент осмотра?
— Выключен. Агент Митчелл специально проверил и зафиксировал в протоколе.
— При выключенном кондиционере и работающем центральном отоплении в октябре, какая температура была в квартире на пятом этаже с одним приоткрытым окном?
— Я провел замеры двадцать девятого октября в четырех точках квартиры. Результат от шестидесяти девяти до семидесяти двух градусов. Разница с предполагаемой датой смерти двадцать восемь дней, но октябрьские условия стабильны, наружная температура в начале и конце месяца отличается незначительно.
— То есть температура в квартире в начале октября не ниже семидесяти двух? Скорее чуть выше?
— Да так и есть. В начале октября на улице теплее, чем в конце. Значит, теплее и внутри. Более высокая температура ускоряет, а не замедляет развитие личинок.
— То есть при реальных условиях ваши расчеты скорее занижают время с момента смерти, чем завышают?
— Верно. Если температура в квартире в начале октября превышала семьдесят два градуса, смерть могла наступить даже раньше, чем я указал. Но не позже.
Финч повернулся к присяжным. Выдержал паузу пару мгновений, не больше.
— Спасибо, доктор Пэйн.
Уорд смотрел на стол перед собой. Блокнот не трогал, ничего не записывал. Лицо спокойное и профессиональное. Но пальцы правой руки на секунду сжали край блокнота.
А затем он вызвал Крамера. Наконец-то я увидел нашего соперника.
Доктор Льюис Крамер, шестьдесят один год, профессор энтомологии Джорджтаунского университета. Высокий, представительный, седые волосы аккуратно уложены, костюм не твидовый, а темно-синий и деловой, намеренный контраст с Пэйном.
Уорд выбрал эксперта, внешне внушающего доверие. Если Пэйн выглядел как рассеянный профессор, то Крамер походил на банкира.
Показания он давал уверенно. Голос глубокий и поставленный.
Он много говорил о переменных, температурные колебания, влажность, ветер, расположение окна и высота этажа.
Каждая переменная потенциальная погрешность. Погрешности складываются вместе. «Наука об определении времени смерти по насекомым находится в зачаточном состоянии. Слишком мало прецедентов и много неизвестных. Методология недостаточно апробирована для судебного применения.»
Присяжные внимательно слушали его. Бухгалтер в очках кивала. Водитель автобуса нахмурился. Преподавательница музыки смотрела то на Крамера, то на Пэйна, сидевшего в зале после своих показаний.
Финч на перекрестном не стал спорить о переменных. Только задал три быстрых вопроса.
— Доктор Крамер, вы оспариваете биологию развития саркофаги карнарии как вида?
— Нет. Биология это научный факт.
— А вы оспариваете расчеты доктора Пэйна применительно к конкретным условиям квартиры Мартина Холлиса, температура, термостат, открытое окно?
Крамер помедлил. Посмотрел на Уорда. Потом перевел взгляд на Финча.
— Я говорю, что есть переменные.
— Какая конкретная переменная, по вашему мнению, могла бы объяснить разницу в двое суток между воскресеньем и вторником?
Наступила долгая тишина. Крамер посмотрел на свои руки, лежавшие на подлокотниках. Потом поднял голову.
— Я не могу назвать такую конкретную переменную.
— Спасибо, доктор Крамер.
Финч сел с ничего не выражающим лицом. Но я видел, как уголок его рта дрогнул на миллиметр, всего на долю секунды.
Удовлетворение. Крамер честный ученый и не смог солгать. «Переменные» это абстракция.
Конкретной переменной, объясняющей разницу в двое суток, не существует. И присяжные это услышали.
Уорд смотрел в окно, на Конститьюшн-авеню, осенний полдень, голые деревья и серое небо. Карандаш Бейли ритмично постукивал по столу.
Бейли посмотрел на часы.
— Суд объявляет перерыв до завтрашнего утра. Прения сторон в девять.
Стук молотка. Все встали.
Все встали. Присяжные вышли через
