по финансам, такие есть в каждой фирме. Если бы из-за такого убивали, у нас бы в каждой фирме умирал один из владельцев бизнеса. Это вовсе не мотив, а просто лишний повод для разговора с бухгалтером, аудитором, коллегией адвокатов. Я не хочу ничего утверждать, но поскольку покойный тоже был владельцем и имел доступ к счетам, насколько легко он мог бы и сам быть замешан в растратах? В растратах которые так легко повесить на делового партнера. То же самое касается алиби. Эймс был на конференции в Балтиморе во время самоубийства партнера. Двенадцать свидетелей могут подтвердить что он прошел регистрацию в отеле. Без двадцати полночь это довольно поздно для приезда, согласен. Но это не преступление.
Уорд остановился и стоял неподвижно. Когда продолжил говорить, поочередно смотрел на каждого присяжного.
— Мухи. Куколки размером с рисовое зерно. Найденные через месяц после смерти. Изученные профессором, дающим показания в суде впервые в жизни. По методике, не применявшейся до этого ни в одном американском суде. С погрешностью в двенадцать часов, по признанию самого же эксперта. — Он помолчал. — Дамы и господа, вам предлагают осудить человека, отца двоих детей, адвоката с двадцатилетним стажем на основании какого-то мусора, трупиков насекомых. Я прошу вас задуматься, достаточно ли это? Вне разумного сомнения?
Он наконец закончил.
Бейли дал инструкции присяжным, стандартной формулировкой, бремя доказывания лежит на обвинении, вердикт должен быть единогласным, разумное сомнение основание для оправдания. Каждое слово из свода правил, отшлифованное десятилетиями практики.
Присяжные удалились на совещание в три часа дня.
Пристав закрыл за ними тяжелую, дубовую дверь совещательной комнаты, с латунной ручкой, и в зале наступила та особенная тишина, какая бывает после того как все уже сказано и остается только ждать.
Ожидание хуже всего. Хуже допроса, перестрелки или ночного дежурства на пустыре в Хьюстоне. Там хотя бы можно что-то делать, наблюдать, записывать, считать минуты между гудками насоса.
Здесь нельзя ничего. Деревянная скамья в коридоре суда, мраморный пол, портреты судей на стенах, и двенадцать человек за закрытой дверью, о которых ты не знаешь ровным счетом ничего.
Присяжные совещались три часа. В пять тридцать поступила записка от старшины: «Продолжаем. Просим кофе и сэндвичи.»
Пристав отнес поднос из кафетерия, кофейник «Фарберуэр» на тридцать чашек, пластиковые стаканчики, индейка на белом хлебе, горчица в пакетиках. В восемь вечера пришла записка: «Прерываемся до понедельника.»
Бейли отпустил присяжных на выходные с инструкцией не обсуждать дело ни с кем, тоже стандартная формула, которую каждый судья произносит, зная, что половина присяжных расскажет все о деле жене за ужином.
Субботу и воскресенье я провел в Фэрфаксе. Рубил сухие ветки яблони в саду ножовкой, купленной в хозяйственном магазине «Тру Вэлью» на Роут-123. Топил камин.
Перечитывал стенограмму показаний Пэйна, привезенную Дэллом из канцелярии суда, двадцать три страницы машинописи, на каждой печать и подпись стенографистки. Пэйн отвечал четко.
Кстати, Крамер не смог назвать конкретную переменную. Финч провел переспрос безупречно.
Но невозможно предсказать, что решат присяжные. Стенограмма этого не раскроет. Это двенадцать разных людей с со своими наборами убеждений и мнений.
Понедельник, в девять утра я уже находился в коридоре суда.
Сидел на скамье у стены, держа в правой руке бумажный стакан с кофе из автомата, горьким, еле теплым, ценой десять центов и вкусом жженой пробки. Дэйв сидел рядом, в кресле, закинув ногу на ногу.
Он листал газету «Вашингтон Пост» раскрыв на спортивной странице. «Ред-Скинз» обыграли «Далласских ковбоев», событие, потрясшее Вашингтон сильнее, чем любой судебный процесс.
— Двадцать шесть — три, — сказал Дэйв, не поднимая глаз. — Впервые за четыре года. Ларри Браун дал сто двадцать шесть ярдов на выносе. У Сонни Юргенсена два тачдауна. Город сошел с ума. Вчера в баре на Эм-стрит я видел как плакал взрослый мужчина.
— Из-за футбола?
— Из-за «Ред-Скинз». Это не футбол, Итан. Это религия.
Финч появился в девять пятнадцать. Темный костюм, папка под мышкой, лицо непроницаемое выражение, как и в пятницу. Кивнул, прошел мимо нас к окну в конце коридора.
Встал там, глядя на Конститьюшн-авеню. Потом вернулся обратно по коридору, и снова прошел к окну.
Так и ходил от окна и обратно, по двадцать шагов в каждую сторону, как часовой на посту. Не мог стоять на месте.
Пэйн приехал в девять двадцать. Электричка «Пенн Сентрал» из Колледж-Парка, потом такси от Юнион-стейшн.
Как всегда, твидовый пиджак, очки, папка с заключением и метеорологическим ежегодником, хотя она здесь уже не нужна, все уже сказано и записано. Но он это на всякий случай, вдруг понадобится, как стетоскоп у врача.
Сел рядом со мной. Положил папку на колени.
— Доброе утро, — сказал он.
— Доброе, док.
Мы так и молчали. Финч ходил, Дэйв читал газету.
В коридоре стояла тишина, только слышался далекий гул лифта. Из-за двери совещательной комнаты ни звука.
Пэйн достал из кармана пиджака карамельку «Лайф Сейверз», мятную, в фольге. Развернул и положил в рот. Другую предложил мне. Я не стал отказываться и взял.
Девять сорок пять.
Дверь совещательной комнаты открылась. Вышел секретарь суда, молодой, в темном костюме, с папкой.
— Присяжные готовы.
Я выкинул кофе в урну и отправился в зал суда. Остальные участники появились словно из-под земли. Зал заполнился за три минуты.
Адвокаты, журналист «Пост», Элен Холлис с сестрой сели во втором ряду, в том же темно-синем платье, на пальце обручальное кольцо.
Дороти Кейн очутилась в четвертом ряду, в серой кофте с каменным лицом. Пэйн тоже сидел рядом со мной, на скамье за столом обвинения. Дэйв левее, газету он уже убрал.
Эймс за столом защиты. Костюм тот же, что в первый день процесса, темно-синий, в полоску.
Лицо спокойное и бледное, чем неделю назад, несколько недель в федеральном изоляторе и судебное разбирательство забирают загар быстрее, чем шесть месяцев зимы. Уорд рядом писал что-то в блокноте, мелким почерком, не поднимая глаз, спокойный. Или изображал спокойствие, с ним не разберешься что там на самом деле.
Пристав сказал:
— Встать! Суд идет!
Все встали. Бейли вошел в развевающейся мантии.
Сел и тут же достал карандаш. Положил перед собой.
— Садитесь.
Все сели.
— Присяжные, вы вынесли вердикт?
Старшина встал. Дон Петровски, шестьдесят один год, владелец прачечной, лысый, в очках с толстой оправой. Я запомнил его на отборе, он спокойный, немногословный, из тех людей, которые всю жизнь стирают чужое грязное белье и привыкли к порядку.
— Да, ваша честь.
— Передайте вердикт секретарю.
Петровски передал сложенный лист на стандартном бланке. Секретарь отнес Бейли.
Судья развернул и прочитал бумагу.
