не буду.
— Придя из школы, руки вымыл?
— Конечно, — ответил Николка таким тоном, будто никогда и не забывал этого.
— А форму повесил на плечики? — продолжалось выяснение наиболее уязвимых мест в вопросах организованности.
— Нет еще, — виноватым голосом ответил Николка. — Сейчас повешу, — бодрее пообещал он.
— Обязательно. Поел?
— Поставил греть. Знаешь, спички совсем плохие, все ломаются и ломаются. Еле зажег. А после обеда погулять можно?
— Конечно. Только когда сделаешь уроки.
— Нам немного задали. Я быстро.
— Не торопись. Чтобы не пришлось все заново переписывать.
— Хорошо, папочка.
— После прогулки почитай, — напомнил отец.
— А играть? У меня подъемный кран не закончен.
«Мне бы его заботы», — с улыбкой подумал Малов и отдал последнее распоряжение:
— После чтения поиграешь. Ну, мне некогда. Целую.
— Я тебя тоже. Приходи поскорей.
Закончив, как он это называл, «телефонное воспитание», Малов медленно опустил трубку. А что делать, если оба с женой работают? Так сын все же постоянно ощущает и заботу и контроль за поведением со стороны отца. И это при видимости полной самостоятельности семилетнего гражданина.
В дверь кабинета тихо постучали. Так тихо, что Малову показалось, что он ослышался.
— Войдите, — на всякий случай сказал следователь. И посмотрел на дверь.
Ручка без щелчка опустилась вниз, между косяком и дверью образовалась настойчиво расширяющаяся полоса, за которой угадывалась женская фигура.
— Можно, Евгений Николаевич?
— Войдите, — сказал Малов. Эту женщину он не знал. Да, честно говоря, его сейчас больше бы устроил мужчина с синяком под глазом, которого при выходе из вытрезвителя предупредили, чтобы он явился к следователю. — Чем могу быть полезен?
— Я к вам за помощью, — начала женщина, но хлынувшие слезы помешали ей договорить.
Малов налил из графина стакан воды, подал плачущей. Слезы, особенно женские, не редкость в этом кабинете, но следователь никак не мог к ним привыкнуть. Особенно если они, вот как сейчас, не притворные, а по-настоящему горькие. Женщина отпила из стакана несколько глотков, расплескивая воду на модное пальто и одновременно смахивая с него капельки свободной рукой. По мере того как плачущая успокаивалась, следователь по укоренившейся привычке не проходить мимо деталей, какими бы малозначительными они ни казались, успел отметить: женщине не более сорока лет, за лицом, на котором наметились морщинки, следит неустанно, холеные руки с двумя кольцами, маникюр, кокетливо сидящая шапочка на каштановых, без единой сединки волосах. Все говорило, что с физическим трудом, грязной работой она незнакома. Достав из сумочки платочек, женщина мягко, как пуховкой, вытерла следы слез.
— Простите меня, — сказала она, мило улыбнувшись. — У меня за вас единственная надежда. Вы человек…
— А может, лучше ближе к делу? — перебил ее Малов, понимая, что сейчас последуют никому не нужные комплименты. — Так кто вы и что вас ко мне привело?
— Да, конечно, — послушно согласилась женщина. — Я Пожарова Мария Алексеевна. Мой муж — главный инженер авторемонтного завода.
Малов насторожился. Конечно, то, что она пришла сама, — это хорошо, снимает с него необходимость ее разыскивать и приглашать для допроса. Но плачущей Пожарова вызывала больше сочувствия. В этом, очевидно, было виновато упоминание о муже, так, мельком, как о своей принадлежности, но с явным нажимом на его должность.
— У нас есть ребенок, Павлик.
Как только Пожарова упомянула о сыне, на глазах снова навернулись слезы, голос дрогнул, стал мягче, теплее. Стало заметно, что от перечисления главных анкетных данных женщина перешла к дорогому предмету. Но тут же, не выдержав спокойного тона, она выкрикнула, захлебываясь слезами:
— Он не виноват! Поверьте мне как матери! За что его посадили?
Это было уже обычное почти для каждой матери отрицание вины своего детища. Малов поймал себя на том, что он вслушивается не в смысл слов, а в ее голос, его интонации, стараясь определить, она или не она тогда, десять лет назад, бросила в трубку короткое «Не может быть».
Резкий звонок внутреннего телефона, прозванного сотрудниками «Мухтар, ко мне!», ворвался неожиданно и очень кстати, прервав и начинающуюся истерику Пожаровой, и бесплодные попытки следователя «идентифицировать» ее голос.
— Слушаю вас, Борис Николаевич, — сняв трубку, сказал Малов. — Есть, сейчас зайду.
Он поднялся, повесил трубку.
— Меня вызывает начальник. Подождите, пожалуйста, в коридоре.
— Мальчишек, которые были с Павликом, вы отпустили, Евгений Николаевич, — уже на ходу продолжала Пожарова, провожая следователя по коридору. — Я не хочу о них сказать ничего плохого, но они нехорошие. Учатся в ПТУ и нашему Павлику совсем не пара. Муж сколько раз говорил мне, чтобы я не разрешала сыну дружить с ними, но разве женщине одной под силу уследить за мальчиком?
Когда Малов с Пожаровой проходили мимо выстроившихся вдоль стен стульев для посетителей, с одного из них поднялся невзрачного вида мужчина и, сняв кепку, поклонился.
Пожарова, пожалуй, проследовала бы за следователем и в кабинет начальника. Больше ничего не оставалось делать, как, мягко отстранив ее, плотно прикрыть за собою дверь.
— Доложи, что с этим… — начальник взглянул на записанную на листке календаря фамилию, — Пожаровым? А то мне уже звонили из исполкома, — кивнул он на стоявший на столе телефон-«вертушку».
Выслушав следователя, начальник его действия одобрил:
— Со всем согласен. Только с этим делом надо разобраться быстренько.
В коридоре Малов, как и ожидал, натолкнулся на вопросительный взгляд Пожаровой.
— Подождите. Минут через пять я вас вызову и допрошу, — сказал он.
Слово «допрошу» было сказано вместо обычного «приглашу». Пора было из просительницы, в качестве которой Пожарова явилась к следователю, превратить ее в свидетельницу по делу сына.
И опять поднялась со стула невзрачная фигура с кепкой в руках. Но мало ли людей посещают по разным вопросам милицию. Малов на этот раз просто не обратил на нее никакого внимания.
Слово «допрошу» явно возымело действие. Теперь Пожарова была «начеку», держалась сдержанно, не спешила с излияниями. Да и Малов оставил мешавшую ему вначале «идентификацию» голоса.
— Ваш сын, Мария Алексеевна, задержан по подозрению в грабеже, — сухо сказал он.
Пожарова всплеснула руками. На лице ее можно было прочесть и удивление, и неверие, и искреннее возмущение. Но Малов видел ясно: это рисовка. Не могло же быть, чтобы она, сумев так быстро узнать, кто ведет дело ее сына, не получила такой простой и доступной информации.
— Я говорю об официальной причине задержания, — продолжал Малов, — а виновен он или нет, а если виновен, то в какой степени, еще предстоит разобраться.
— Вот я и прошу вас…
— Меня просить не надо, — снова перебил Малов, отлично понимая, какая последует просьба, — это мой долг. Моя служебная обязанность. Сейчас я допрашиваю вас как свидетеля. Расскажите, пожалуйста, о вашей семье, о сыне, как
