вижу, здесь не найдешь, придется идти выше! Я этого так не оставлю.
Это была уже не «дамочка», а взъерошенная кошка. До тигрицы она чем-то не дотягивала.
— Сядьте, допрос не кончен, — строго осадил ее Малов. — Василий Андреевич, — позвонил он по внутреннему телефону, — найдите, пожалуйста, двух понятых.
— Это еще зачем? — недоумевающе уставилась она на следователя.
Не отвечая, Малов взял бланк постановления о производстве личного обыска и заполнил его. Попросив лейтенанта, вошедшего с понятыми, задержаться, следователь зашел к прокурору за санкцией. Заглянул к начальнику — Зайцева там уже не было.
— Пошел в отдел кадров хлебозавода, — ответил начальник на вопросительный взгляд Малова. — Будем надеяться, что станет человеком.
В трудоустройстве Зайцева был «почерк» начальника — делать все «быстренько».
Возвратившись к себе, Малов разъяснил понятым их права и, указав на Пожарову, сказал:
— В сумочке у этой гражданки должны лежать по крайней мере пятьдесят рублей, предназначенные для подкупа потерпевшего Зайцева, и его ложное объяснение, написанное под ее диктовку. Если гражданка Пожарова выдаст их, я оформлю это протоколом добровольной выдачи. Если откажется, я вынужден буду обыскать ее сумку.
Пожарова побледнела.
— Боже мой, — простонала она, — боже мой. — И с трудом, точно в сумке была огромная тяжесть, положила ее на стол следователя. Это уже была совсем не та женщина, которая так недавно вошла в кабинет Малова. Сейчас она перед ним сидела осунувшаяся, мгновенно постаревшая. Все рушилось. Развалился отлично продуманный сценарий. Минуту назад она была совершенно уверена, что выйдет отсюда вместе с сыном, а теперь…
— Раскройте, пожалуйста, сумочку, — словно откуда-то издалека донесся до нее голос следователя, обращенный к понятой.
Молоденькая понятая, оглядываясь на Пожарову, неуверенно вскрыла сумочку а вывалила на стол все ее содержимое.
Малов взял сложенный вдвое лист бумаги, развернул, пробежал глазами объяснение Зайцева и потянулся к серой сберегательной книжке. В ней лежала пятидесятирублевая купюра. Последняя запись в сберкнижке — снятые сто рублей — была сделана сегодня. Вот, значит, для чего Пожаровой понадобилось зайти домой. И поэтому она явилась к следователю в одиннадцатом часу, — касса открывается в десять.
— Что же теперь будет с Павликом? — спросила Пожарова, когда Малов отпустил понятых.
— Будет суд.
— И сколько ему дадут?
— Не знаю. Определять меру наказания — дело суда.
— Да, конечно. А по статье?
— До трех лет лишения свободы.
— Неужели его посадят? Ведь во всем виноваты мы с мужем.
— В чем вы видите свою вину? — быстро спросил Малов.
— Муж дал рюмку водки для затравки, а я отказала в пяти рублях. Будь у него деньги, ну выпил бы еще и не полез бы к этому…
Называется, осознала!
— Скажите, а ваш сын ругается нецензурно? Ну хотя бы в вашем присутствии? — задал Малов давно интересовавший его вопрос, отодвигая законченный протокол.
— Случается, но редко. Когда выпьет или на что-нибудь обозлится. Я ж вам говорила, он нервный мальчик.
— У вас давно этот номер телефона?
— Простите, не поняла.
— Телефон давно вам поставили?
— Как переехали в эту квартиру. Двенадцать лет назад.
— И номер с тех пор не менялся?
— Нет. А что?
— Да так просто. — Говорить ей сейчас про телефонный звонок десятилетней давности не имело смысла. Если тогда не услышала, теперь и подавно не поймет.
Пожарова подписала протокол, взяла выписанную повестку мужу, медленно положила ее в сумочку. Кажется, все оговорено, а уйти нет сил.
— Обидно, ох как обидно, Евгений Николаевич, если бы вы только знали, — вырвалось у нее затаенное, спрятанное в глубине души. — Из-за какого-то подонка терять сына. Единственного. А о вас мне сказали неправду: «Умный, понимающий человек следователь». Где же, простите, ваш ум? Неужели вам трудно было поверить этому Зайцеву? Неужели мы не нашли бы с вами общий язык?
— Хватит, — резко сказал Малов. — Не думал, что вы ничего не поймете. Можете идти.
Она поднялась и направилась к двери. Уже взявшись за ручку, обернулась:
— Его одного судить будут?
— Да, по его делу — одного, — подчеркнул Малов и, не сдерживаясь, добавил: — Если не считать вас. Вы будете на его суде находиться за скамьей подсудимых, как темный фон воспитания Павла Пожарова.
Анатолий Шмонов
ТРОЕ И ОДНА
Рассказ
1
Корнев пришел в себя на носилках «скорой помощи». Нестерпимой болью жгло в боку, правой ноги он не чувствовал совсем. Попытался приподняться — и не смог. И только тогда в памяти всплыло отрывочно, с глубокими темными провалами то, что с ним произошло в этот вечер.
Он и сержант Сенечкин патрулировали по городу. С Сенечкиным Корнева связывала давняя дружба, — вместе служили в армии. После увольнения в запас пути их ненадолго разошлись: Сенечкин по комсомольской путевке был направлен служить в милицию, а Корнев стал строителем, крановщиком. Дружба их, однако, не прервалась: Корнев вступил в добровольную народную дружину и теперь часто, как дружинник, патрулировал вместе с нарядом милиции по родному городу.
Обстановка в этот вечер складывалась спокойной. Вечер был тихим и теплым — последние дни уходящего лета. Патрульные побывали в каждом сквере, в каждом дворе на своем маршруте. Сенечкин шел рядом с Корневым и, посматривая по сторонам привычным цепким взглядом, рассказывал, что его назавтра вызывают в управление — делиться опытом работы постового милиционера.
— А я считаю, — говорил Сенечкин, — что в нашей работе никакого особого таланта не требуется. Главное, нужна точность в исполнении закона. Вот, например, видишь, что гражданин замечтался, лезет под колеса машины на перекрестке — дай свисток, останови, разъясни! Пьяный появился — отправь в вытрезвитель. Главное — быстрый реагаж, верно?
Корнев слушал его вполуха: в последнее время его беспокоило их будущее с Ириной. Они договорились, что осенью поженятся, но как с молодой женой идти после свадьбы в общежитие? В профкоме стройтреста обещали дать комнату, да только обещание так пока что и остается обещанием. Разве что обратиться к Миронову? Мужик он хороший, обещал поговорить с управляющим треста…
Вдруг Сенечкин толкнул его локтем:
— Командир взвода идет!
Не спеша подошел к ним коренастый старшина Юров. Брови его были нахмурены: — Юров считал, что так и должен всегда себя вести с подчиненными старший по званию, по годам, по опыту.
— Почему внимание рассеянно? — строго спросил старшина. — Меня заметили в последнюю минуту!
— О жизни размышляем! — улыбнулся Сенечкин.
— На службе положено думать о службе, а не о цветочках-ягодках! — все так же строго заявил Юров и поинтересовался: — В школе на вечере были?
— Так точно. Там комсомольский оперативный отряд, все в порядке!
— Запишите ориентировку: полтора часа назад ограблена женщина в Невском районе. Трое парней, угрожая ножом, отобрали у нее деньги
