Он замолчал, прислушиваясь к доносящимся издалека окликам, за которыми следовали приглушенные команды. Адмиральский катер отваливал от борта.
— Если у вас больше нет вопросов… — Он, по-видимому, и не ожидал, что у них возникнут какие-либо вопросы. Он посмотрел на Болито. — Присаживайтесь, пожалуйста.
Болито уставился на одинокий стул. Меч исчез.
Проби провел пером по сертификату и сказал:
— От имени Комиссии, мистер Болито, я поздравляю вас.
Он обошел стол прежде, чем Болито успел подняться со стула. Проби обладал внушительной фигурой, но Ричард едва ли увидел, как тот двигался.
Наконец он поднялся на ноги, и Проби пожал ему руку со словами:
— Мы желаем вам скорейшего продвижения по службе!
Затем настала очередь Мода. Он резко пожал ему руку и посмотрел на него сверху вниз с улыбкой, которую мичман запомнил навсегда. Он прошел испытание. Возможно, пройдет еще месяц, а может, и год, прежде чем он действительно получит звание лейтенанта. Но он прошел. Вестовой расставлял на подносе прекрасные бокалы. Но их было всего три. Ричард глубоко-глубоко вздохнул, желая рассмеяться или заплакать.
Все закончилось. За кормовыми окнами стемнело. Он взял шляпу и направился к двери, почти ожидая, что ноги его подведут. Все закончилось. Он должен найти Мартина, убедиться, что... Он задержался и оглянулся на салон, где руки тянулись за наполненными бокалами. Завтра они забудут о нем, забудут обо всем. Это был всего лишь очередной экзамен.
Капитан Гревилл не пожал ему руку. И Болито был рад этому.
В приемной он увидел скамейку, на которой они ждали вызова. Пути назад не было. Несмотря ни на что.
Я королевский офицер. Почти. Затем он все-таки прикоснулся к глазам.
Глава 3. Просьба капитана
ЛЕЙТЕНАНТ МОНТЕГЮ ВЕРЛИНГ стоял у поручней среза квартердека «Горгоны», уперев руки в бока, и наблюдал за группой моряков, ползавшим перед ним по рострам спардека. Один из двух корабельных катеров раскачивался под грузовым гаком, как неуклюжий кит, боцман Хоггетт размахивал кулаком, а его голос легко перекрывал шум других работ и лязг такелажных блоков.
— Это не займет много времени.
Верлинг тихо выругался, когда один из моряков поскользнулся и упал на мокрый настил. Всю ночь шел дождь, и теперь, после пасмурного полудня, погода практически не улучшилась. Плимут был почти скрыт туманом, то тут, то там виднелись шпили или крыши, похожие на выступающие над водой рифы.
Болито также наблюдал за катером, который устанавливали на кильблоки. Наконец-то все расставили по своим местам, и большая часть мусора, оставшегося после ремонта, исчезла. Оставалось еще кое-что закрепить и натянуть брезентовые навесы, чтобы защитить от дождя лакокрасочные покрытия и свежую смолу. Порядок на палубах уже был наведен, припасы и запасное оборудование разложены по кладовым, с палуб убрали хлам и то снаряжение, которому было место в других частях корпуса.
Он попытался подавить зевок, удивленный тем, что смог заставить себя проснуться и выйти на палубу при звоне корабельной рынды. Он повернулся, выглянул поверх коечной сетки с аккуратно свернутыми гамаками, и холодный воздух обдал его лицо влагой. Даже это не оживило его, и он испытывал болезненный спазм в шее. В дальнем конце якорной стоянки сквозь туман виднелись мачты большого трехпалубного судна. Это был флагманский корабль; он мог даже смутно разглядеть цветовую гамму его флага. Но основная часть корпуса корабля оставалась скрытой в тумане. Он вздрогнул при воспоминании о вчерашнем, но быстро воспрял духом. Неужели это было только вчера? Возможно ли такое?
— Майна помалу! Аккуратней там! — Голос Хоггетта казался еще громче в это сырое утро.
Катер начал опускаться, люди на талях напряглись, ноги каким-то образом держались на скользком настиле.
— Стоп травить!
Он услышал, как Дэнсер застонал.
— Моя голова, Дик. Мне так паршиво!
Даже воспоминание об экзамене блекло в памяти, как быстро исчезающий сон. Только некоторые моменты оставались ясными: три фигуры за столом. Пустой стул. И внезапное, ошеломляющее появление адмирала. Пожалуй, самыми яркими в памяти остались рукопожатия. Желаем вам скорейшего продвижения по службе!
Потом возвращение на «Горгону», встреча со шлюпкой, полной пьяными — судя по доносившимся голосам — матросами с какого-то торгового судна. Они с Дансером не могли удержаться от смеха, слушая ругательства, которыми осыпал их рулевой.
Затем полная тишина «петушиной ямы» — кто-то склонялся над тетрадями, изучая (или делая вид, что изучает) записи, кто-то спал или делал вид, что спал — нарушилась, когда все они вскочили на ноги: традиционное мичманское приветствие любому успешному кандидату на продвижение по службе. Появились припасенные напитки, которые варьировались от дешевого портвейна до приличного коньяка, дополненные пивом из общего бочонка, а в завершение праздника был устроен шуточный бой под названием «На абордаж!». Пришлось прибегнуть к угрозам физической расправы со стороны констапельской, чтобы утихомирить празднование.
Болито откашлялся, или попытался это сделать. Ему передали распоряжение капитана явиться в капитанский салон.
Верлинг махнул боцману, когда катер аккуратно сел на кильблоки. На новой краске не было ни малейшего следа.
Он обратился к мичманам:
— Капитан скоро отправится на «Посейдон». Адмирал созвал всех старших капитанов на совещание. Что-то вот-вот произойдет. — Он критически оглядел мичманов. — В данных обстоятельствах, я полагаю... — Он не договорил.
Болито снова подумал об адмирале, о его руке на плече. У меня есть дела на берегу. Надвигаются некие события. Было ли это настоящей причиной, по которой он прервал экзамен?
Что могло произойти? Он вспомнил сарказм Гревилла, его отказ пожать ему руку.
Он упомянул об этом Дансеру, но тот отмахнулся, сказав: «Гревилл пожал мне руку, но я мог бы обойтись и без этого! Я до сих пор не помню и половины из того, что я им сказал. Я был как в тумане». В конце концов, у них это было действительно общее. Они обнялись, радуясь друг за друга.
И вот теперь им предстояло встретиться с капитаном. Прошло столько времени, а он оставался далеким, почти неизвестным. И все же без него, без его присутствия ничто не имело смысла. На любой церемонии или учениях с парусами и пушками он всегда находился на квартердеке, обычно рядом с Верлингом, который был как бы продолжением его самого. Он был там, чтобы объявить о любом достижении корабля или даже отдельного индивидуума, он зачитывал Военные Артикулы[10] перед назначением наказания.
Болито однажды слышал, как друг его отца говорил, что, когда королевский корабль находится вдали от флота и адмиральских шеврон, все, что отделяет капитана от хаоса — это Артикулы и шеренга морских пехотинцев перед офицерскими помещениями. И еще он помнил быстрое возражение своего отца: «Все будет зависеть от личности капитана!»
Только вчера... и все же он почувствовал перемену в себе, почувствовал пристальное внимание младших мичманов. Как будто он олицетворял что-то, какую-то возможность, которая больше не казалась им недоступной. Каково это — быть одним из них? Он все еще боролся со своими эмоциями и стремился постигнуть перспективу нового будущего.
Верлинг вытащил часы.
— Я отведу вас в командирский салон. — Он снова осмотрел их. — Вчера кое-кто не смог удовлетворить Всевышнего. — Он был серьезен. — Не уверен, какое я принял бы решение!
Они последовали за ним, не совсем успокоенные.
Капитан Бивс Конвей стоял у небольшого письменного стола, застегивая манжеты рубашки. Его парадный мундир висел на спинке стула, шляпа лежала рядом. Он готовился к встрече с адмиралом.
На входе в приемную они миновали вышедшего от капитана хирурга «Горгоны» — сутулой фигуры неопределенного возраста с тонким, почти безгубым ртом. Болито слышал, как некоторые старые матросы говорили, что, если ты попадешь к нему в руки, он скорее похоронит тебя, чем вылечит, но так говорили о большинстве хирургов. Он задумался, что же тот делал у капитана. Было заметно, что Конвей иногда напрягал одно плечо, как сейчас, когда он натягивал пальто. Ричард слышал, что Конвей получил ранение во время карибской кампании против французов, хотя кое-кто намекал на дуэль, конечно же, из-за дамы.
