Они прислушались к грохоту орудийного лафета — одно из двенадцатифунтовых орудий передвигали на верхней палубе. Чтобы обучить новую орудийную обслугу, а может, для ухода за ним. В общем, что-то делали.
Дансер вздохнул и снова сел.
— Я думал сейчас о твоей сестре. — Он провел пальцами по светлым волосам — привычка, с которой Болито был уже знаком. Так он принимал решение. — Было так приятно познакомиться с ней. Нэнси... Я мог бы говорить с ней целую вечность. Мне было интересно...
Они оба обернулись, заслышав звук открываемой двери. На этот раз другой матрос в сопровождении того же мичмана. Тот стоял поодаль, белые петлицы на его воротнике ярко выделялись в солнечном свете, падавшем сквозь решетку над его головой.
— Простите, надо забрать посуду, сэр.
Матрос собрал тарелки и кувшин с вином, который оказался пуст, хотя ни один из них не помнил, как пил его содержимое.
Он полуобернулся, когда мичман за дверью заговорил с кем-то, кто проходил мимо. Был это разговор приятелей или служебный — было неясно. Но это послужило чем-то вроде отмашки.
Он быстро взглянул на Дансера, затем наклонился к Болито.
— Я служил с капитаном Джеймсом Болито, сэр. На старине «Данбаре». — Он бросил еще один взгляд на дверь — голоса там звучали по-прежнему — и тихо добавил: — Он был добр ко мне. Я сказал, что никогда этого не забуду...
Болито ждал, боясь перебить. Этот человек служил под началом его отца. «Данбар» был первым командованием Джеймса Болито. Это было до его рождения, но он был так же хорошо знаком ему, как и семейные портреты. Этот моряк не собирался просить ни о каких одолжениях. Наоборот, он хотел отплатить за проявленную доброту. А еще он был испуган, даже сейчас.
— Мой отец, да. — Он знал, что Дансер слушает, но держится на расстоянии и, возможно, с неодобрением.
— Капитан Гревилл. — Моряк наклонился ближе, и Болито почувствовал сильный запах рома. — Он командует «Одином». — Он протянул руку, как будто хотел коснуться Ричарда, но так же быстро отдернул, возможно, сожалея о том, что он начал.
Юный мичман повысил голос:
— Завтра в полдень, Джон. Я не забуду!
Болито тихо произнес:
— Скажи мне. Можешь не волноваться.
Корабль под названием «Один» был семидесятичетырехпушечным, как и «Горгона», и входил в состав той же эскадры — и это было все, что он знал, за исключением того, что это было важно для этого моряка, который когда-то служил его отцу.
Тарелки и кувшин со стуком ударились друг о друга, и тот выпалил:
— Гревилл — плохой парень, до самого нутра. — Он кивнул, подчеркивая свои слова: — До самого нутра!
Дверь приоткрылась, и молодой голос произнес:
— Давай же, Уэббер, не задерживай меня на весь день!
Дверь за моряком закрылась, и они снова остались одни. Тот вполне мог быть призраком.
Болито развел руками:
— Может, я был неправ, позволив ему так говорить. Наверное, потому, что он знал моего отца. Но все остальное...
Дансер сделал предостерегающий жест.
— Ему чего-то стоило прийти сюда. Он был напуган. Более чем напуган. — Казалось, он к чему-то прислушивался. — Одно я знаю точно. Капитан Гревилл находится в экзаменационной комиссии, здесь и сейчас. — Он пристально посмотрел на Болито, его глаза были такими же голубыми, как небо в начале дня. — Так что будь осторожен, мой друг.
Дверь распахнулась.
— Следуйте за мной, пожалуйста.
Болито вышел из каюты, пытаясь вспомнить точные слова неизвестного моряка. Но вместо этого он продолжал слышать голос отца, видеть его. За долгое-долгое время они не были так близки друг к другу.
Малолетний мичман бодро бежал впереди них, словно боясь нарушить молчание, которое он хранил.
Возможно, политика флагмана заключалась в том, чтобы удерживать кандидатов от любых контактов, которые могли бы подготовить их или предостеречь от того, что их ожидало. Безусловно, они не видели здесь других «юных джентльменов», пришедших на то же испытание.
Вверх по еще одному трапу, мимо одной из орудийных палуб. Вычищенные столы и скамейки между каждой парой пушек: дом для людей, которые работали и сражались на корабле, и пушки всегда были здесь, с того момента, как боцманские дудки объявляли подъем, до захода солнца и объявления отбоя. Это было постоянным напоминанием того, что это не безопасное жилище, а военный корабль.
Дансер следовал за ним по пятам, и Болито задумался, помнит ли он эту обстановку так же хорошо после стольких месяцев отсутствия. Как и на его первом корабле: шум и запахи, люди, постоянно находящиеся в тесном контакте, готовящаяся или несвежая пища, влажная одежда, все сырое. Большинство моряков были заняты работой, но между палубами все еще было много людей, и он то тут, то там замечал взгляды, случайные или незаинтересованные — в полумраке было трудно различить. Орудийные порты, расположенные по обоим бортам, были закрыты — разумная мера предосторожности против январского холода и пронизывающего ветра, доносившегося из пролива; как и на «Горгоне», тепло давали только камбузные печи, и их топили как можно слабее, чтобы не тратить топливо впустую. Казначей уж позаботится об этом.
Теперь еще один подъем на впечатляющее пространство квартердека, где день казался поразительно ясным и светлым. Болито уставился на возвышающуюся над ним бизань-мачту со свернутыми парусами на реях и флаг, развевающийся за кормой, который он видел с катера. Прошло около семи часов, а экзаменационное испытание еще даже не началось. Они достаточно часто говорили об этом, и их предупреждали, чего ожидать даже в случае успешного прохождения сегодняшнего отборочного процесса. Успешно пройти испытание и действительно получить желанный патент на лейтенантский чин — это, как правило, две совершенно разные вещи. Знак мирного времени, когда продвижение по службе дается только счастливчикам, а грозные тучи войны еще не появились на горизонте.
У коечных сеток стоял высокий лейтенант с подзорной трубой, направленной на берег. Рядом с ним стоял боцманмат[9]. Если не считать двух матросов, полировавших медные части нактоуза магнитного компаса и большого двойного штурвала, на палубе никого не было. После тесного мира нижних палуб квартердек казался почти священным местом.
Болито посмотрел на окружающую местность. Создавалось впечатление, что холмы были окаймлены сверкающей медью. Даже и не верится, что скоро стемнеет. Возможно, экзамен отложили. Или отменили.
— Итак. Последние два. — Лейтенант пошевелился, и в его голосе звучало нетерпение. — Вы знаете, что делать. — Он едва удостоил их взглядом. — Следуйте за ним. — Он направился к срезу квартердека, на ходу поправляя мундир.
Болито засмотрелся на свежеокрашенные позолоченные поверхности, вычищенные решетки и идеально выровненные леера и фалы. Пустое помещение морских пехотинцев, плеск весел у борта — без сомнения, у парадного забортного трапа. Адмирал собирался сойти на берег или посетить другой линейный корабль, находившийся под его командованием.
Их молодой сопровождающий ускорил шаг, проходя мимо штурвала, и Болито увидел, что матросы собирают свои принадлежности для чистки. Через сходной люк было видно, что внизу палубные доски были покрыты брезентом в черно-белую клетку, поручни аккуратно выбелены трубочной глиной, а у двери большой каюты неподвижно стоит часовой-морпех. Адмиральский салон.
— Стойте!
Перед ними возникла еще одна дверь-ширма, свежевыкрашенная, похожая на белое стекло, такая же, как и та, что была прямо под ними.
Дансер толкнул его локтем, улыбаясь:
— Адмирал вышел на охоту. А я-то думал, что все это великолепие для нас!
Вестовой провел их в приемную, отделенную от капитанского салона большим количеством ширм, которые можно было поднять и прикрепить к подволоку, когда корабль готовился к бою. Здесь стояла пара удобных кресел, которые делили пространство с одним из двенадцатифунтовых орудий кормовой батареи.
