Капитанский вестовой внимательно осмотрел их и указал на скамью у закрытого орудийного порта.
— Ждите, когда вас позовут.
У него было напряженное, усталое лицо человека, который повторял эту процедуру несколько раз. Их проводник-мичман исчез.
Они сидели бок о бок. Здесь, в самой высокой части корабля, было почти беззвучно. Почти прямо над ними был световой люк, и Болито мог видеть ванты бизани и часть рея, а за ними — светлое небо. Прошло столько времени, почти шесть лет его жизни на флоте, а он все еще не привык к высоте. Даже и ныне, когда паруса трещали и мачты тряслись, а боцманская дудка пронзительно свистела: «Все наверх!», ему приходилось через силу заставлять себя следовать команде.
— Когда мы вернемся на «Горгону», Дик... — Дансер пристально смотрел на дверь-ширму, — …у меня кое-что припасено по такому случаю.
Нервничаешь, не уверен? Все зашло гораздо дальше. Ричард беспечно сказал:
— У тебя все будет хорошо, Мартин. Под всеми парусами, помнишь?
Дансер странным голосом произнес:
— Никогда не знаешь, что будет, — но улыбка вернулась на его лицо: — Благослови тебя Бог!
— Мистер мичман Дансер?
Они оба, сами того не сознавая, вскочили на ноги, и вестовой придержал дверь приоткрытой, словно охраняя ее.
Времени на слова не было; возможно, и говорить-то было нечего. Они пожали руки, как два друга, расстающиеся на улице, и Болито остался один.
Ему захотелось присесть, собраться с мыслями, возможно, из духа противоречия, в одном из этих удобных кресел. Вместо этого он остановился прямо под световым люком и уставился на бизань-мачту и пустое небо, и очень медленно, дюйм за дюймом, заставил свой разум и тело расслабиться, смириться с этим моментом. Они даже шутили по этому поводу. Иногда он смотрел на лейтенантов и задавался вопросом, испытывали ли они когда-нибудь угрызения совести, и, в некоторых случаях, как они проходили экзамены. И снова перед глазами возникало лицо и слова моряка. Ему следовало тогда остановить его немедленно. Всем им достаточно часто говорили никогда не прислушиваться к сплетням и не потворствовать им. В перенаселенном мире военного корабля это могло закончиться прямым столкновением, неподчинением или еще чем похуже.
Он сосредоточился на двери-ширме. Капитанский салон был частью этого огромного трехпалубного судна, но в то же время совершенно отделен от него. Здесь капитан мог принимать своих близких друзей и избранных подчиненных, даже самых младших, если это его устраивало. Самого Болито дважды приглашали в капитанский салон на борту «Горгоны»: один раз на день рождения короля, когда от него, как от самого юного из присутствующих, требовалось произнести Тост Верности, а другой раз — прислуживать некоторым гостям женского пола и следить за тем, чтобы они не споткнулись на трапах между палубами или не путались в платьях, когда они поднимались и спускались по трапу в шлюпку.
Он снова подумал о Дансере. Он всегда был таким непринужденным с женщинами, во всяком случае, внешне. В этом не было ничего фальшивого или деланного для пущего эффекта; Болито знал немало таких людей. Мартин Дансер был другой породы, это он заметил еще при их первой встрече. Его отец был богатым, искушенным в жизни человеком, обладавшим влиянием и авторитетом, который с самого начала дал понять, что он против сыновнего выбора профессии. Выбрасывать свой ум на ветер, как он не раз выражался.
И он видел это в глазах своей сестры, когда они с Мартином разговаривали и смеялись вместе, и в настороженных взглядах своей матери.
Он прошел в противоположный конец приемной и взглянул сквозь иллюминатор на большой двойной штурвал, на вычищенные решетки, на которых обычно стояли два или более рулевых, когда судно находилось на ходу. Еще одна решетка была прислонена к бизани, вероятно, для просушки, но внезапно напомнила о тех далеких днях на «Менксмене» и о первой порке, свидетелем которой он стал. С этим приходилось смириться, это было необходимо для поддержания дисциплины. Что еще могло обуздать злостного нарушителя?
Возможно, надо было смириться, но Болито так и не привык к этому. И тем не менее он видел, как некоторые из старых матросов обнажали спины и хвастались своей кошачьей выносливостью, как будто ужасные шрамы были чем-то таким, что можно было носить с гордостью.
Он все еще помнил, как стоял вместе с другими мичманами, когда в первый раз услышал звук боцманской дудки, означавший: всей команде собраться на кормовой части шкафута, чтобы стать свидетелями наказания!
Он обнаружил, что сжимает руку другого мичманка, и все его тело сотрясалось от каждого удара плети по разорванной коже.
И еще одно яркое и жестокое воспоминание, которое никогда полностью не покидало его, спустя месяцы или даже год после этого, когда он оказался лицом к лицу с врагом, неумелым и отчаявшимся. Его буквально вынесло на палубу другого судна потоком абордажников, рвущихся вперед с топотом и проклятиями. Пираты, контрабандисты, мятежники... Они были врагами. Сабли, пики и абордажные топоры, на лицах — маски ненависти и гнева. Моряки, которых он знал, или думал, что знает, кололи и рубили, не обращая внимания на крики, на падающих людей, на голоса, подгоняющие их вперед.
А потом появилось чье-то лицо, так близко, что он чувствовал запах пота и смрад дыхания, и глаза, которые, казалось, заполнили лицо целиком. Он помнил лезвие, похожее на абордажную саблю, и рукоять, которую он сжимал так, словно держался за саму жизнь. От отдачи плечо онемело еще до того, как у того началась агония. Но глаза все еще смотрели на него, застывшие в шоке или неверии. А затем тот упал, и тяжесть его тела почти вырвала клинок из руки Болито.
И резкий голос почти у самого его уха; он так и не узнал, чей именно.
— Оставь его! С ним покончено!
Покончено. Он кого-то убил. Целую жизнь назад.
Он все еще чувствовал, как лезвие дернулось в его руке, словно его только что призвали к действию, и увидел, как человек падает от его удара.
Он обернулся и увидел, что вестовой наблюдает за ним. Ни звука, ни единого слова; он потерял счет времени.
— Пойдемте, сэр.
Но ведь было еще слишком рано. Где же Мартин? Но дверь в салон была открыта. И ждала его.
Внезапно он вспомнил слова лейтенанта Верлинга, сказанные им сегодня утром.
Это не соревнование.
Он прошел мимо вестового и услышал, как за ним закрылась дверь.
В просторном салоне стояли поставленные вплотную друг к другу два стола, за которыми сидели три капитана, члены комиссии. Это было похоже на выход на сцену, где не было зрителей, только три неподвижные фигуры на фоне двери капитанского приватного кабинета. Сквозь кормовые окна и бортовые иллюминаторы проникал свет, отражавшийся от воды за бортом и пронизывавший сгущавшуюся фиолетовую дымку на главной якорной стоянке. В салоне уже горели свечи, так что три фигуры по другую сторону стола были почти в тени.
Напротив них стоял один высокий стул. Если у новоприбывшего и оставались какие-то сомнения, они быстро развеялись: поперек него лежала абордажная сабля вместе с ремнем.
Болито встал рядом с креслом и доложил:
— Мичман Ричард Болито, сэр!
Даже свой голос прозвучал незнакомо.
Он мимолетно подумал о Дансере. Как он себя показал перед этим столом? Не хватало только, чтобы на нем лежала сабля острием к нему, и это было бы больше похоже на военный трибунал, чем на собеседование, которое могло бы привести к карьерному росту.
— Расслабьтесь, мистер Болито. Сегодня вы здесь, потому что другие готовы порекомендовать вас. Будьте правдивы и откровенны с нами, и я и мои товарищи-офицеры будем такими же.
Капитан флагманского корабля сэр Уильям Проби не потрудился представиться — в этом не было необходимости. Неортодоксальный, по мнению некоторых, даже эксцентричный офицер, отличившийся в Семилетней войне и в двух кампаниях на Карибах, он до недавнего времени исполнял обязанности коммодора флота Ла-Манша. Ходили слухи, что он был следующим в очереди на звание флагмана.
