в конце концов завоюешь эту девушку, — постукивает Рид
по столу. — Самая крепкая и ценная любовь — та, что начинается с дружбы. Она не начинается с
фейерверка, даже не всегда с бабочек в животе. Она годами растет в тишине, как привередливое
растение, которое боится слишком яркого солнца. Она взращивается никем не замеченными
украденными взглядами и…
— Терпением, — добавляет Элла, возвращаясь обратно на место. — Терпение вообще
самое важное в браке, дружбе, любви, если спросите меня. Только один Рид со своими дурацкими
удочками в кладовке чего стоит, а про своих детей я вообще молчу.
И вот так вся глубокая философская мысль Рида сводится к яркой улыбке Эллы, на
которую ее муж спустя десятилетия смотрит с обожанием.
— Спасибо, — не то чтобы они открыли на что-то глаза, но я не осознавал, как
нуждался в этом разговоре.
Я опускаю взгляд в кружку, наблюдая, как по поверхности медленно расходятся
круги. И вдруг понимаю, что дело не только в словах Рида и Эллы. Дело в том, что я не один.
Потому что, если быть честным… с момента ухода родителей мне всегда не хватало этого
момента.
Момента, когда ты можешь прийти домой, сесть за стол и сказать:
«Я по-настоящему счастлив».
Я сглатываю, проводя пальцем по ободку кружки.
— Я… — начинаю, но на секунду запинаюсь. — Я, наверное, просто давно не
чувствовал, что мне есть с кем этим поделиться. Томас не считается, он лезет даже туда, куда
я его не приглашаю, — усмехаюсь я. — Но когда нет семьи, ты привыкаешь держать все внутри.
Даже хорошие вещи. Поэтому спасибо, что посадили меня за этот стол, мне было нужно это.
Элла медленно тянется ко мне через стол и накрывает мою руку своей теплой
ладонью.
— У тебя есть семья, Гарри, — тихо говорит она.
И я верю в это.
* * *
Я начинаю с пола. После того, как дом поднимали, а потом возвращали на место,
весь паркет, лежавший десятилетиями, пошел волной. Я осматриваю стены, отмечая, что
некоторые из них нужно штукатурить, чтобы не поползли трещины.
Ничего критичного, но дом словно заново учится стоять на ногах, как человек
после долгой болезни. Как я после комы. В этом есть что-то почти сентиментальное, будто дом
покосился, как и что-то внутри меня только для того, чтобы на это наконец-то обратили
внимание.
Я присаживаюсь на корточки и провожу ладонью по вздыбившемуся паркету, чувствуя
под пальцами шероховатость времени. На секунду мне кажется, что я трогаю не просто дерево, а
годы, которые этот дом прожил без меня, тихо оседая.
Поднимаюсь, беру инструмент и начинаю снимать старые доски одну за другой, и с
каждым резким звуком, с каждым выдернутым гвоздем из меня будто выходит все ненужное —
усталость, злость, страхи, которые я зачастую игнорирую.
Пыль поднимается в воздухе, оседает на коже и волосах, но я не вытираю ее. Мы с
домом оба грязные, и мы оба сейчас в попытке стать лучше, чем были.
Солнце медленно перемещается по комнате и подсвечивает стены, требующие
внимания: где-то штукатурка треснула, где-то отошли обои, и я скольжу по ним взглядом,
представляя, как все это может выглядеть — светлее, теплее, живее. В голове мелькает образ
Лолы, стоящей у окна с книгой в руках, и это почему-то становится самым точным ориентиром
для подбора цветов, мебели и прочего.
Я не думаю о том, сколько времени это займет, сколько сил потребуется и сколько
раз я захочу все бросить. Я просто делаю следующий шаг, потом еще один, потому что впервые
за долгое время у меня есть причина не останавливаться. У меня есть цель.
Создать в этом доме семью и стать для них опорой.
Я не замечаю, как провожу в работе несколько часов подряд, пока руки не начинают
ныть, а спина не напоминает о себе тупой тянущей болью. Я выпрямляюсь, оглядываюсь вокруг и
впервые вижу не разваливающуюся конструкцию, а основу. И она готова к тому, чтобы на ней
создали что-то, что продержится десятилетиями.
Я иду в гараж, где у отца была небольшая мастерская по резьбе по дереву. Здесь
до сих пор сохранился запах древесины с легкими нотами лака. Я не заходил сюда с… черт, даже
не помню, сколько. Пальцы сами тянутся к верстаку, на нем все так, как я помню с детства.
Аккуратно лежащие в ряд ножи, стамески и бруски дерева, слегка рассохшиеся от времени.
Отец проводил здесь часы и дни. Здесь он помог мне создать ангела для Лолы,
когда я скакал вокруг него и говорил, что она заслуживает особенного подарка. Папа, конечно
же, не сделал его сам — он научил этому меня.
Мне в голову приходит мысль, и я осматриваю мастерскую, убеждаясь, что здесь
есть все необходимое. Я беру кусок дерева. Сначала просто верчу его в руках, пытаясь
представить, как лучше сотворить то, что придумал.
А потом думаю о ней. О том, как она читает. Как хмурится, когда страница не
держится. Как зажимает книгу локтем, потому что одна рука занята Лео.
Уголок губ сам поднимается, и я достаю из кармана джинсов телефон.
Я: Ты занята сегодня?
Ангел: Зависит от того, что ты можешь мне предложить.
Я: День у прекрасного озера с еще более прекрасным мужчиной.
Ангел: Где раздают такую самооценку?
Я: С ней рождаются *подмигивающий смайлик*.
Ангел: Я закатила глаза так, что у меня заболел затылок.
Я: Сегодня хорошая погода, мы можем научить Лео плавать, вода уже не такая холодная.
А еще я, возможно, намажу твою спину кремом, если будешь вести себя как хорошая девочка.
Будь в бикини.
Ангел: Ох, будь осторожен с такими соблазнительными предложениями. Я могу влюбиться.
Я: Я рассчитываю на это.
Я задерживаю дыхание и смотрю в телефон. Думаю, Лола тоже. Ведь три точки
появляются и исчезают. Появляются и исчезают. Мы ни разу не говорили о чувствах, просто
знали, что нам хорошо вместе. Я вообще уже привык, что любовь к Лоле вросла в мои кости и не
требует огласки. Но сейчас мне хочется прокричать об этом.
Ангел: Заезжай за мной, Эшфорд. Я пошла выбирать купальник.
Я чувствую в груди нарастающее волнение от предстоящей встречи. Сколько раз
нужно обнять, поцеловать и увидеть румянец на щеках, чтобы земля перестала уходить у меня
из-под ног при взгляде на Шарлотту Грейс Эванс?
Глава 22. Лола
Солнце безжалостно испепеляет бледную кожу, которая моментально краснеет. Загар
на моем теле появляется ближе к
