живым.
— Ты делаешь мне комплименты, Эванс? — он подносит мое запястье к своим губам и
оставляет легкий поцелуй.
— Нет, — улыбаюсь я. — Я просто верю в тебя.
Мы продолжаем подъем уже медленнее. Не потому что устали, а потому что не
хочется спешить. Солнце начинает клониться к горизонту, окрашивая горы в теплые, почти
медовые оттенки. Ветер становится прохладнее, и я зябко обнимаю себя руками.
— Иди сюда, — тихо говорит Гарри, когда мы останавливаемся на вершине горы и
смотрим на вид, от которого перехватывает дыхание.
Он притягивает меня к себе, заключая в теплые медвежьи объятия, и я невольно
прижимаюсь ближе, утыкаясь носом в его плечо.
— Я никогда не спрашивал… — начинает Гарри так тихо, что сильный ветер на уровне
облаков, где мы находимся, частично заглушает его слова. — Но где отец Лео?
Я замираю. Внутри меня будто что-то тихо спотыкается, как я пару часов назад о
тот корень.
— Потому что тебе было не важно или потому что ты боялся услышать ответ?
— Потому что это было не моим делом. Но теперь, когда я сплю с твоим ребенком на
одном диване, то хочу знать.
Я вздыхаю, собирая мысли, как разбросанные ветром страницы.
— У Лео нет отца, — наконец говорю я куда легче, чем это ощущается. — Не потому
что он умер или исчез в какой-то драматичной истории, которую можно было бы красиво
рассказать за бокалом вина. — Я усмехаюсь, но эта усмешка быстро гаснет. — Он просто…
оказался не тем человеком, с которым хочется строить жизнь. И уж точно не тем, с кем хочется
растить ребенка. Это был быстрый и далеко не лучший секс в клубе Миссулы. — Я прижимаюсь к
Гарри ближе, пытаясь скрыть стыд, окрашивающий мое лицо. — Это не была большая любовь. Даже
не маленькая, если честно. Это скорее стало попыткой почувствовать себя нужной. Или
свободной и особенной. Или хоть какой-то.
Я качаю головой, слегка морщась от собственных слов. Не знаю, как Гарри
отреагирует на это. Мои родители и друзья знают лишь то, что отец Лео не хочет участвовать в
его жизни. Я наотрез отказывалась говорить о той ночи хоть с кем-то. Но вот я стою на
вершине горы и открываюсь мужчине, который слишком мне нравится, чтобы признаваться ему в
случайном сексе.
— В итоге получился Лео. И он — единственное, что в той истории было
по-настоящему правильным. Я сообщила о ребенке, скажу больше, я до сих пор отправляю каждый
месяц фото Лео его «отцу», чтобы моя совесть была чиста. Но, видимо, не в каждом сердце
может проснуться любовь к ребенку. Даже если этот ребенок твой. — Пауза повисает между нами.
Наконец-то я набираюсь смелости и поднимаю взгляд. — Теперь твоя очередь. Ты жалеешь, что
спросил?
Гарри смотрит на меня так, будто я сказала самую глупую вещь на свете. В его
глазах нет осуждения, которое я не раз встречала у многих жителей Флэйминга, когда они
понимали, как именно появился Лео.
— Нет, — качает головой он. — Как я могу сожалеть о том, что ты доверилась мне?
Ты не можешь себе представить, как долго я мечтал стать тем человеком, с которым ты сможешь
поговорить обо всем.
— И как долго?
Все еще прижимаясь к крепкой груди, я провожу ладонью по его шее, покрытой
мурашками. Ветер на этой вершине ледяной и безжалостный, но этот мужчина продолжает отдавать
мне тепло, хотя сам мерзнет.
Гарри опускает на меня взгляд, его глаза в свете закатного солнца отливают
янтарем.
— Если я скажу, что с того момента, как ты начала выговаривать букву «р» в моем
имени, ты поверишь мне?
Из меня вырывается скептический смешок, но искренность в глазах Гарри говорит о
том, что он не шутит. Когда я хочу сказать, что он давно мог хотя бы намекнуть, что я
нравлюсь ему, он целует меня так крепко и отчаянно, что в моих мыслях крутится: «А не была
ли я все это время слепа?»
Глава 19. Гарри
Я скучал по ней большую часть своей жизни. Я скучал по ней, когда она была на
расстоянии вытянутой руки. Я скучал по ней, хотя она даже никогда не была моей, чтобы знать,
каково это — дышать ею.
И только сейчас, когда у меня есть возможность целовать ее, внутри впервые нет
этой изнуряющей тоски.
Мы спускаемся с вершины и останавливаемся недалеко от обрыва, выступающего почти
смотровой площадкой на ранчо. Пока я ставлю палатку, то не могу перестать думать о том, чем
поделилась со мной Лола.
Стыд и смущение в ее глазах были такими очевидными, что внутри меня что-то
дрогнуло. Неужели с того момента, как она забеременела, ей приходилось бороться с этими
чувствами? Чертов мир слишком требователен к женщинам.
И с каждой раскрытой тревогой, которую доверяет мне Лола, я понимаю это все
больше и больше. Кто решил, что женщина должна выглядеть после родов идеально? Кто решил,
что рожать она тоже обязана только в браке? Кто, черт побери, решил, что хорошая мать не
может в первую очередь любить себя?
У меня много вопросов к человечеству.
А касаемо отца Лео… что ж, тут не буду врать. Я испытал облегчение и даже не
стыжусь этого. Мне было страшно услышать, что этот человек, возможно, все еще есть в жизни
Лолы. Что он может забрать ее у меня, а она ведь только-только оказалась в моих руках. Плохо
ли, что Лео растет без отца? Да. Но я также знаю, что могу стать для него той мужской рукой,
которая будет направлять и помогать. Если Лола позволит.
Я люблю Лео. Люблю его с того дня, как услышал его пронзительный первый крик.
Поэтому сделаю все возможное, чтобы он знал, как забить чертов гвоздь и как подарить любимой
женщине цветы. Потому что именно это я и планирую делать для его мамы.
Я заканчиваю с палаткой и выпрямляюсь, разминая плечи. Ветер срывается с
вершины, проходя сквозь сосны. Воздух пахнет полевыми травами и свежестью, заставляющей
грудную клетку расширяться чуть сильнее.
Лола сидит на краю обрывы, подтянув колени к груди, и смотрит на ранчо, которое
кажется игрушечным с такой высоты, а люди — едва заметными точками.
Ее волосы ловят свет заката, и на секунду мне кажется, что я смотрю не на
человека, а на воспоминание, которое слишком долго жило у меня в голове, чтобы сейчас быть
реальным.
Лола хватает книгу рядом со своим бедром и моментально уносится в какой-то
