Желтого огонька пока не было. Нужно подождать. Если он не появится в ближайшие минуты, то можно считать, что нам на время удалось потеряться, – думала она. – Пока можно расслабиться. В прошлой жизни это тело, кажется, курило сигареты. Но в этой комнате нет никаких сигарет. Жаль, можно было бы попробовать, что это такое.
Просидев несколько часов, Алекс захотел в туалет. Женщина за столом продолжала войну умов; сейчас она почти не разговаривала, погруженная в то, что издалека казалось беспорядочным мельканием. Она сидела, наклонившись вперед и Алекс любовался ее отличными бедрами. Но даже это ему надоело.
– Можно, я выйду? – спросил он.
– Пожалуйста. Только не уходи далеко. Не потеряйся.
– Я буду тебе нужен?
– Да ты вообще никому не нужен. Я просто не хочу, чтобы ты куда-нибудь влип. Я тебя втянула в это дело, и я хочу тебя вытянуть.
– Спасибо.
– Не за что. Пойди, пройдись, действительно. На самом деле здесь огромная территория. Вряд ли ты кого-нибудь встретишь. Особенно сейчас, когда мы на техническом этаже.
Он вышел в полутемный коридор, в котором сразу же автоматически включилась имитации окон. Имитации были широкими и высокими, сейчас они изображали дождь, темные качающиеся деревья за серой пеленой, быстро несущиеся рваные тучи. По виртуальным стеклам сползали вертикальные капли. Было слышно, как несуществующая вода барабанит по несуществующему карнизу.
Он нашел туалет, потом пустой кинозал и два тренировочных зала. Все это было этажом выше, и все это казалось совершенно заброшенным. Он уже собирался возвращаться, когда ему показалось, что он слышит музыку. Это была странная музыка, такая странная, что он остановился и несколько минут не мог сдвинуться с места, прислушиваясь. Музыка была искажена расстоянием и, может быть, именно это делало ее такой привлекательной. Он медленно пошел в сторону звука, останавливаясь через каждые несколько шагов, чтобы проверить направление. Его походка была неровной, скорее всего из-за того, что дополнительная искусственная гравитация была плохо отлажена. Он уже понял, что делало музыку такой странной: под нее нельзя было ни петь, ни танцевать, ни декламировать рекламные тексты. Это был чистый звук, во всей возможной красоте. Этот звук гипнотизировал.
Он вошел в зал и увидел девушку, сидящую за роялем. Девушка обернулась и перестала играть.
– Что это было? – спросил он.
– Гаммы.
– Что?
– Это такое упражнение, которое играют для того, чтобы пальцы приобрели беглость. Без беглости нельзя хорошо играть.
– Зачем?
– Что зачем?
– Зачем играть пальцами, если есть электронные исполнители. Наши пальцы все равно не сумеют сыграть лучше.
– А вдруг сумеют? – спросила она, улыбнулась и вдруг сменила тему. – А вы кто? Я не видела вас вчера на корабле. Впрочем, там было столько девчонок, и все так болтали, как сороки, что некогда было смотреть по сторонам, совершенно некогда. Я Ася.
Она встала и протянула руку. Алекс молчал.
– Так вы приехали с нами, или вы работаете здесь? – продолжила она. – Если бы вы были на корабле, я бы вас заметила. Почему вы молчите?
– Не знаю что сказать. Меня никто не называл на «вы». Там, где я живу, это обращение исчезло из языка еще во времена моих родителей.
– О, да! – согласилась Ася. – у нас делается то же самое. «Вы» уже почти не говорят. А мне так больше нравится. Особенно, когда человек старше. Но вы не обижайтесь. Вы еще не такой старый и, может быть, когда-нибудь мы перейдем на «ты». Но вы все так же молчите? Я заморочила вам голову, да?
– Да, – ответил Алекс, – сколько вам лет?
– Семнадцать. Но вы никому не говорите, правда? Потому что в этой круиз брали только тех, кому меньше шестнадцати. Мне очень хотелось попасть в космос, я ведь никогда не летала, а тут как раз папа выиграл какой-то приз по билетику в магазине электроники, и нам предложили бесплатную поездку. И мы все притворились, что мне шестнадцать. Год туда или год сюда, по моему, это небольшая разница, правда?
– Правда. Но иногда большая. А что вы делаете в этом зале и на этом этаже?
– Для начала не называйте меня «вы». Я ведь намного младше вас. Если честно, то я потерялась. Вчера мы всей семьей засиделись в баре, мама выпила и отчего-то стала плакать. Мне, конечно, не дали ничего, что крепче пива. Они у меня строгие, заботятся о своей малютке. Я сегодня проснулась поздно, и в комнате никого не было. Я пошла их искать. Потом мне стало любопытно, и я спустилась сюда. Нашла этот инструмент. Кажется, это настоящее дерево. У нас в комнате, дома, стоял такой же, но пластмассовый. Я всю жизнь мечтала научиться на нем играть.
– Ты прекрасно играешь, – сказал Алекс.
– Да ну, на самом деле очень плохо. Но у меня еще есть время научиться.
– Какой сейчас год? – спросил он.
– Вы потерялись во времени? – удивилась Ася.
– Что-то вроде того.
– Тогда я вам подскажу. Девяноста третий, конечно.
– В девяноста третьем мне было всего семь лет.
– Заманчиво. Но вы меня обманываете. Заманчиво было бы встретить пришельца из будущего, но они вряд ли к нам заглянут. Пока их никто не видел. И у нас ведь скучно. В будущем, я уверена, будет веселее. Прощайте. Родители будут волноваться. Они наверно, меня заждались. Приятно было познакомиться, пришелец.
Желтый огонек все-таки появился снова. Значит, враг вычислил ее. Молодцы, хотя могли бы и раньше. Теперь делаем следующий ход.
Здесь она имела несколько вариантов, но все они не вполне подходили. Что поделаешь, приходится рисковать. Хотелось, конечно, выиграть без потерь.
Она решила поставить майнд-блок. Блок был куском значимой для личности информации, но чужой информации, которая срасталась с собственным разумом и становилась своей. При удачно поставленном блоке тюнер ошибался, принимая одно сознание за другое. Тюнер ошибался. Такие операции всегда болезненны. Но ничего не поделаешь.
Она выбрала наугад один из нескольких тысяч блоков, которые имелись в памяти системы – и сразу же оказалась в темном помещении. Здесь были темные, темно-коричневые, полы, и стены, обшитые каким-то дорогим и красивым материалом. Высокие потолки, мягкая и слегка торжественная тишина. Она знала, что находится внутри учебного корпуса, но не помнила, что это: лицей, просто школа или университет. Она знала лишь, что любит и ненавидит это место одновременно. Она шла на костылях, потому что всю жизнь ходила именно так. Что-то вроде этого, потому что точно она сказать не могла. Сейчас она плакала, потому что в душе была обида. Она шла по коридору, прислушиваясь к голосам, доносившимся сквозь двери. Как ни странно, никто не кричал, не визжал и не вопил, как обычно бывает в таких местах. Некоторые двери были приоткрыты и она видела ряды прилежных студентов, занятых делом, склонившихся над виртуальными деками. Она вышла на лестницу, ярко освещенную наклонным вечерним солнцем, и неосторожно поставила костыль на край стертой посредине и потому вогнутой мраморной ступени. Костыль соскользнул, и она полетела лицом вниз. Мир перевернулся вокруг нее. Жуткая боль в шее и спине, боль, вонзившаяся, как нож.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
