Эфрона и вышел с ним из спальни.
Папа поцеловал меня в лоб, кивнул с одобрением.
– Этот синяк – знак воина, но мы и без него не сомневались, что у нашей старшей девочки отважное, любящее и верное сердце.
Он подхватил Адино, крошечная мордашка которого сморщилась, будто ему не хотелось покидать такое нагретое местечко.
– Спасибо, что пришла на помощь маме, Рози. Наша семья благословлена теперь еще двумя детьми во многом благодаря тебе. Пусть Господь вознаградит тебя за твою отвагу.
Я улыбалась, глядя на отца с новорожденным сыном на руках.
– Папа, эта зверушка тоже не откажется поесть.
– Твоя еда тут. – Папа двинулся к двери, и оказалось, что у него за спиной стоит Кэл.
Глава 44
Он поставил поднос рядом с моей кроватью.
– Из-за тебя моя собственная сестра теперь зовет меня Кэлом.
Я очень постаралась не улыбнуться. В голосе князя звучало такое смирение, что в него совершенно невозможно было поверить. Этот человек неизменно оказывается в нужное время в нужном месте и всегда добивается своего.
– В прошлый раз ты приходил сюда один.
– Даже тогда в твоей спальне сидела Эмилия, и я прямо-таки дрожал под ее критическим взглядом. – Он взбил подушки и помог мне усесться. Потом у меня в руке оказалась холодная влажная тряпица, сложенная в несколько раз. – Вот, приложи к глазу.
Ага, лед из дворцового ледника. Я на самом деле обрела статус воина. Я прижала тряпицу к синяку на лице, и мы оба поморщились, а потом одновременно вздохнули, предвкушая облегчение.
– Нонна Урсула – она начала говорить?
– Пока нет. Но она, как и ты, пьет и ест. Жизнь возвращается к ней.
– Это самая лучшая новость!
– Ее все время охраняли, так же как мою сестру и твоих сестер тут, в Каса Монтекки. Спасибо, что оставила на страже Диона перед тем, как уйти.
Он не упрекнул меня за уход. Ему были знакомы любовь и долг, но при этом он запретил мне покидать замок, а мое возвращение домой обернулось большой бедой и чуть не привело к гибели. Ползущий ко мне Ваал с полыхающим в глазах огнем поселится теперь в моих кошмарах. Однако даже знай я, как все обернется, все равно ушла бы, и князь понимал это.
– Разве ты не должен сейчас патрулировать улицы?
– Верона снова стала собой. Бурлит, шумит, злится на бунт дисциплинати и возникшие из-за него убытки, винит меня и моих ребят в том, что мы всех подвели. Есть, правда, и исключения – это люди, которые за определенную плату устраняют нанесенный ущерб, они очень заняты и любезны.
Я наслаждалась суховатым юмором Кэла, зная, что он охотно взвалил на свои плечи целых два бремени – подесты и козла отпущения.
– Почему ты это делаешь?
– Ради моих подданных. Ради моего города. – Он прижал руку к груди, а другой сделал движение в сторону окна: – Вот этого города на серебристой реке.
Ради этих пламенеющих на солнце красных камней.
Ради арены, древнего памятника среди других древностей.
Ради этой крепости, возведенной римскими богами, чтобы противостоять варварам с севера.
Ради мужчин и женщин, которые счастливо живут за старинными стенами.
Ради этого благословенного места, этой земли, этого государства, ради нашего дома… нашей Вероны.
Ладно, признаю, вышло поэтично, и все внутри затрепетало от такого великолепного описания красоты города-государства, где мне довелось жить. А князь уже совершенно прозаично вручил мне кружку:
– Вот, держи.
Я сделала несколько глотков и с отвращением уставилась на ее содержимое. Там была все та же жижа из бульона и овсянки.
– Что это?
– Хлеба? Сыра? – предложил Кэл.
– Фруктов! Меда! – потребовала я.
Под моим жадным взглядом он разрезал яблоко на четвертушки, взял одну, обмакнул в золотистый мед и, подставив снизу ладонь, поднес к моим губам. Как только я с энтузиазмом впилась в нее зубами, он пустил в ход свои красивые глаза и бархатный голос, продекламировав:
– Подкрепите меня вином, освежите меня яблоками, ибо я изнемогаю от любви.
Нечестный прием! Он прибегнул к Библии, процитировав мне стих из Соломоновой Песни Песней. Я прожевала и проглотила кусок яблока, который пришлось взять губами из его пальцев, и сказала:
– Да, хлеба с сыром я бы тоже хотела, спасибо. И вина, раз уж ты его предлагаешь.
Он налил темно-красного вина и поднес к моему рту.
Я не попадаюсь дважды на один и тот же крючок, поэтому положила на постель тряпицу со льдом (да, было ясно, что на одеяле останется мокрое пятно), взяла кубок и пригубила.
Кэл не улыбнулся. Он никогда не улыбался. Но излучал мужское ликование, когда кормил меня, угощал вином и окутывал атмосферой близости и притяжения, как если бы мы были друг для друга возлюбленными. Мне захотелось откровенно сообщить, что я поняла и решительно отвергла его намек, но иногда – вернее, часто – такие вещи мне не удавались. В общении с этим человеком моя прямолинейность вела себя непредсказуемо. Другими словами, я отнюдь не шахматистка, а вот он был вполне способен предугадывать мои ходы заранее и отвечать на них с наибольшей для себя выгодой.
– Мой отец позволил тебе остаться у меня в спальне? – Наверное, именно это мне следовало спросить в первую очередь.
– Я поклялся показать себя с наилучшей стороны. – Кэл забрал у меня из рук кубок и отпил из него, повернув так, чтобы его губы оказались на том же месте, где прежде были мои.
Чтобы понять символизм этого действия, не требуется быть Эросом.
– Значит, по-твоему, твоя лучшая сторона выглядит вот так?
– Ничего подобного. Скоро придет день, когда я действительно смогу порадовать тебя демонстрацией своей наилучшей стороны. Но пока что выполню обещание, которое дал твоему отцу. – Князь вырезал из хлеба с хрустящей корочкой подобие миски, положил туда кусок сыра с синими прожилками. – Считай это ответной любезностью, ведь ты сварила суп, чтобы подкрепить тело и дух мне, моей сестре и моим людям.
– Не забудь, что я еще и привела дворцовую кухню в подобающее состояние, – посоветовала я.
Он уселся в кресло, отрезал себе кусок сыра, взял виноградную гроздь и съел все это, всем своим видом демонстрируя, что последние дни были щедры на насилие, но скудны на еду.
– Если ты права и на бабушку Урсулу напал убийца моего отца, который находился в замке… – От того, как он перескакивал с темы на тему, у меня голова пошла кругом, тем более что я была избита и вымотана. – …Тогда кого ты подозреваешь? – закончил Кэл.
«Марцелла», – подумала
