довёл репетиции до прогонов со зрителями. И вдруг, выйдя на сцену перед публикой, Чехов заиграл. Да как!
Бирман, вместе с другими студийцами с восторгом следившая за вдохновенной игрой Мишеньки, с замирающим сердцем ждёт самого худшего: вот сейчас он наступит на шнурок и – не дай бог! – упадёт, а если не упадёт, то споткнётся, собьётся, растеряется… как вдруг Чехов выдёргивает шнурок, подскакивает к большому кактусу, присутствующему в декорации, мгновенно завязывает на нём кокетливый бантик из шнурка и – бросается назад к партнёрше. Всё это он проделывает, не прерывая стремительного диалога!
Как прозорливо угадал Константин Сергеевич признаки гениальности в робком неказистом юноше, пришедшем к нему на прослушивание!
Вот это и значит «я существую, нахожусь сейчас, сегодня, здесь, в жизни пьесы, на сцене».
В предельно напряжённой ситуации первого выхода на публику в роли, в которой ему сулили провал (а значит, и крах надежд стать актёром Художественного театра), во время одной из кульминационных сцен спектакля, когда на нём сконцентрировано всё внимание зрительного зала, актёр не только заметил болтающийся шнурок, но сумел тут же справиться с проблемой и справиться так, как вполне мог бы поступить сам Хлестаков, то есть не вышел из образа ни на долю секунды и даже не нарушил ритм сцены.
Хочу уточнить, что я совершенно серьёзно отмечаю как заслугу то, что молодой актёр увидел развязавшийся шнурок. В состоянии зажима неопытные артисты и более очевидные вещи умудряются не заметить.
Меня как-то позвали заниматься с начинающей эстрадной певицей. Пришёл я посмотреть её выступление, проходившее в ресторанном зале на низенькой эстрадке с вытянутым на пару метров «языком».
Когда девушка, исполняя ритмичную песенку, перешла на этот подиум, туда забралась пьяная тётка и, стоя прямо перед певицей, принялась не совсем в такт пританцовывать. Девушка продолжала петь как ни в чём не бывало. Я мысленно похвалил её за самообладание, но во время разговора после концерта посоветовал начинающей артистке не игнорировать такие инциденты, а научиться взаимодействовать с не совсем адекватными зрителями, гася их излишнюю активность. Девушка не поняла, о чём я. Я пояснил, что говорю про пьяную даму, танцевавшую перед ней.
«Какую даму?»
Она не заметила корпулентную женщину, активно вихлявшуюся в метре перед ней.
«Это же в затмении надо находиться!», как по схожему поводу восклицает персонаж рассказа Тэффи. Действительно в «затмении».
Возвратимся к истории про Михаила Чехова и шнурок.
Конечно, надо быть гением, чтобы так обыграть ситуацию. Настолько проникнуться мироощущением Хлестакова, человека «без царя в голове», чтобы возник импульс завязать бантик на кактусе. Но подобные «импровизации поневоле» в актёрской практике возникают постоянно и служат прекрасной проверкой на… (хотел написать «на вшивость», но это грубо)… на профпригодность.
Среди актёрских баек про забавные оговорки на сцене мне очень нравится история, которую приписывают двум питерским знаменитостям той эпохи, когда Санкт-Петербург назывался ещё Ленинградом. Назовём их Ф. и Б. Они много лет с успехом играли спектакль, в котором народный артист Ф. произносил фразу «Кашу маслом не испортишь». На очередном спектакле он оговорился и сказал: «Машу каслом не испортишь».
Подобные оговорки всегда свидетельствуют о том, что мысли актёра куда-то унеслись, а заученный и многократно проговоренный текст произносится машинально, то есть он сейчас не здесь. К сожалению, чем более заигран спектакль, тем чаще у исполнителей включается «автопилот».
Услышав эту оговорку, народный артист Б. мгновенно ответил: «Это смотря какая Маша». Тут уже народный артист Ф. очнулся и уточнил: «Да, и какое касло».
Мне эту байку рассказывали неоднократно, и всегда акцент делался на тексте, мол, забавно получилось. Для меня же самым ценным представляется не ответ Б., а сам факт ответа: актёр в давно заезженном спектакле среагировал на оговорку партнёра в проходной реплике и… (тут начинаются мои гадания) то ли таким способом указал ему на ошибку, то ли не смог упустить возможность шуткой оживить представление, то ли ответил от имени своего персонажа. Подлинных мотивов народного артиста Б. мы никогда не узнаем, но что точно известно: и на двести или триста каком-то там представлении спектакля он был сейчас, сегодня, здесь, в жизни пьесы, на сцене.
Моя первая попытка соприкоснуться с импровизацией профессионально произошла в начале 1980-х в Театре юного зрителя одного замечательного города на волжском берегу.
Меня, тогда ещё студента-заочника Щукинского училища, позвали выстраивать комеди-дель-артовские сцены в спектакле по пьесе Карло Гоцци «Король-олень».
На тот момент моё знание о комедии масок исчерпывалось «Принцессой Турандот» в Вахтанговском театре и книгой Дживелегова «Итальянская народная комедия» 1954 года издания. А! Ещё был спектакль какого-то генуэзского театра по какой-то из бесчисленных пьес Карло Гольдони, где главным героем был Арлекин. Из всего спектакля запомнился только момент, когда Арлекина должны были казнить, бедняга пал на колени, простёр к залу руки и трагически воскликнул:
«Прош-ша-а-й, Мос-ква!» Чем очень порадовал москвичей.
Что касается непосредственно импровизации, то мой опыт (не считая вынужденного и неловкого участия в нескольких учебных этюдах в Студии и Щуке) исчерпывался единственным случаем: как-то в табаковскую Студию привёл знакомиться свою студийную команду главный на тот момент в Москве спец по импровизационному театру. По крайней мере, такой ходил слух в околотеатральных кругах. Тогда, в конце 1970-х годов ушедшего века, случился бум студийного движения, и всякие новаторы были в фаворе.
Знакомство проходило в репетиционном зале «Современника». Основную часть пространства занимал ковёр. Вокруг него расположились наши гости. Они сняли обувь и расставили её по периметру ковра. После краткой вступительной речи руководителя (давайте дружить коллективами, нам очень важно ваше мнение, Олег Павлович…) пригасили свет почти до минимума, воцарилась тишина…
Царила она достаточно долго. Затем послышался напряжённый шёпот:
– Ну давай, начинай уже!
– Почему я, сама начинай!
Какая-то возня. Похоже, кто-то пихал соседа, понукая к действию. Наконец одна из безликих теней привстала и проговорила:
– Чья это обувь?
Ага! Возникает интрига. Как будут остальные её развивать?
Света на ковер чуть добавили. Я увидел, что привставшая девушка оглядывается.
– Где эти люди?
Небольшая пауза. Остальные молчат. Их, получается, тут как бы нет. Девушка их в упор не видит. И вдруг она истерически вскрикивает:
– Боже мой, их убили!
Дальнейшего я не помню. Видимо, мозг запрятал эти воспоминания в дальний тёмный угол.
Дружба у нас с этим коллективом не сложилась. Через много-много лет, уже в актэмовское время, история похожим образом повторилась. Нас пригласил в Дом актёра на джем-сейшен руководитель коллектива, специализирующегося на импровизации. Мы не практикуем импровизационные выступления на публике, для нас это сугубо внутренний этап обучения, но решили, а почему бы и нет!
