зрителя ребятам удавалось раскрепостить за время действия. Всегда кто-то из зала уверенно или робко, мгновенно или через небольшую паузу (эти паузы… какого количества нервных клеток они стоили исполнителям и режиссёру!) отвечал на провокационный вопрос – и спектакль продолжался.
Через много-много лет, уже в АктэМ, я сделал спектакль, в котором импровизация решалась совершенно по-другому.
У нашей ученицы Милы Тихоновой родилась замечательная идея сделать женский вариант знаменитой пьесы Ясмины Реза «Арт». Для тех, кто не знаком с пьесой, даю самый короткий пересказ сюжета: отношения троих друзей резко осложняются после того, как один из них покупает за большие деньги картину, которая представляет собой полотно, покрытое белой краской.
Мила увлекла своей задумкой ещё двух девушек с курса, и они сделали в качестве самостоятельной работы сцену из пьесы. Оказалось, что пьеса легко поддаётся гендерной трансформации, достаточно заменить мужские имена на женские и вместо упоминания невесты одного из героев говорить о женихе. Мы назвали спектакль «Bell’Art, или Искусство. Женский взгляд». Забегая вперёд, скажу, что многие зрители, узнавая об изначально мужской ипостаси персонажей, удивлялись и даже не верили – настолько «женской» выглядела эта история. Театральный критик Валерий Бегунов вполне справедливо заметил, что для российского зрителя женский вариант воспринимается органичнее: наши мужики так долго бы не разбирались в своих отношениях, они бы уже или подрались, или выпили и помирились, а скорее всего, сначала подрались, затем выпили и помирились.
Работа показалась перспективной, но учащиеся-первокурсницы были не готовы довести её до завершения, и за выпуск спектакля взялся я сам.
Как и «Жака-фаталиста» Дидро, пьесу «Арт» тоже можно считать мениппеей, даже с большим основанием.
Здесь персонажи не столько полнокровные герои, ведущие диспут на тему подлинных и мнимых ценностей в актуальном искусстве, сколько олицетворение диаметрально противоположных эстетических позиций. Вернее, двое из трёх ведут диспут, градус которого постоянно повышается, а третий безуспешно пытается этот градус снизить, что создаёт множество комических моментов, вплоть до кульминации, когда история резко переламывается и переходит в плоскость экзистенциальной драмы.
Никаких лацци и импровизационных отступлений в данном случае быть не могло. Как и в случае с «Жаком-фаталистом», я отказался от всех сценических возможностей (музыка возникала только на поклоне), но в этот раз не ради тотальной свободы актёров, а ради концентрации внимания исполнителей и публики на сути противостояния антагонистов. Декорация была сведена к минимально необходимому – трём стульям. Я даже отказался от какого-либо обозначения смены места действия: несмотря на то что сцены разыгрываются попеременно в интерьерах квартиры то одного, то другого персонажа, заканчивая диалог с одной партнёршей, актрисы тут же разворачивались к другой и включались без малейшей паузы в новый диалог. Таким образом, всё действо воспринималось зрителями как один развёрнутый диспут.
Кстати, о зрителях. Как и в «Жаке-фаталисте», спектакль был ориентирован на зал, притом что исполнительницы обращались к публике напрямую только в прологе и эпилоге. Но мы договорились, что конфликтующие стороны будут бороться за поддержку зрителей, как в ходе судебного заседания адвокаты сторон пытаются склонить на свою сторону присяжных, а третью участницу будут пытаться сделать «свидетелем» со своей стороны. Мы даже нашли момент в одной из сцен, когда третья подруга осознаёт, что одна из спорщиц пытается вынудить её сказать слова осуждения в адрес другой именно потому, что их внимательно слушают зрители.
Как я уже упомянул, девушки учились всего полгода, то есть как раз находились на этапе освоения этюдов. И свою самостоятельную работу они делали… сформулирую так: пребывая в логике этюда. Я и не пытался требовать от них большего. Но в то же время хотелось придать будущему представлению некую завершённую форму.
Позволю себе сделать очередное отступление.
РОЖДЕНИЕ ФОРМЫ СПЕКТАКЛЯ
Ежи Гротовский на встрече с московскими театральными деятелями рассказывал, что он создаёт свои спектакли исключительно этюдным методом.
Олег Ефремов выразил сомнение: «Я был на твоём спектакле „Апокалипсис“ и видел жёсткую форму».
Гротовский пояснил, что в результате этюдных проб были отобраны наиболее интересные сюжеты. Их общая продолжительность составила 25 часов. Решив сохранить их все, он стал добиваться от исполнителей всё большей интенсивности и точности. Шаг за шагом этюды «спрессовывались» всё более.
В конце концов продолжительность действия сократилась до одного часа. Каждое внутренне и внешнее проявление актёров находило наиболее точный, а значит, и наиболее выразительный путь к решению эпизода на каждом представлении заново. Вы ведь помните, что импровизационное взаимодействие актёров с партнёрами, окружающей средой и публикой не позволяет повторяться, поскольку не только зрители каждый раз другие, но и партнёры войдут в сценическое пространство сегодня хотя бы немного, но другими, чем в прошлый раз.
При том что руководитель постановки не зафиксировал ни одну мизансцену, в результате зрители, театральные практики в том числе, воспринимали спектакль как выстроенное действие.
Я использовал тот же подход в работе над пьесой «Арт». С поправкой на то, что это была всё-таки учебная работа первокурсниц, а не очередное экспериментальное действо всемирно прославленного вроцлавского Театра-лаборатории Ежи Гротовского. Недостаток актёрского опыта участниц спектакля в значительной мере компенсировался жизненным опытом (напомню, что АктэМ – актёрская школа для взрослых) и общим культурным уровнем (две девушки из трёх участниц были профессиональными филологами).
Основным принципом в репетициях стало повышение интенсивности во взаимодействиях исполнительниц за счёт всё более точного определения предмета борьбы и, соответственно, обострения истинной природы конфликта между ними. Он ведь не из-за разницы во взглядах на искусство. Белая картина – лишь триггер, суть конфликта намного глубже, и недаром, начав со спора о ценности куска холста, замазанного белой краской, антагонистки доходят «до полного пароксизма», как говорит третья участница, пытавшаяся подруг примирить и в результате получившая не ей предназначенный удар по голове увесистым томом Сенеки.
Внимательно и подробно мы двигались по внутренней логике нарастания конфликта, добиваясь, чтобы «пароксизм» возникал органично. Сходство с «Жаком-фаталистом» было в том, что мы договорились: желание ударить должно возникнуть, как и предшествующее ему желание унизить, провоцирующее удар. И так же как в случае с «Жаком», когда мысль о необходимости прервать спектакль в случае отсутствия зрительской реакции мобилизовала актёров, в этот раз понимание, что кульминацию нельзя обозначить (да и умения «играть на технике» у студенток ещё не было), вынуждало их максимально включаться в ситуацию. Надо признать, что не всегда удавалось дойти до «пароксизма» на все сто, девушек это очень расстраивало, но в большинстве случаев и я, и они были довольны результатом. Зрители, впрочем, были довольны всегда.
Написал предыдущую фразу и подумал: «Лишнее. Негоже себя хвалить». Но вспомнил отзыв зрительницы на спектакль «актэмовцев» (не студентов, а актёров
