у нас осталось не так много времени, — Лив одобрительно кивает. — Клас знает в Люнебурге каждого прохожего. Он идеально подходит для решения подобных задач, как минимум потому, что у него есть свой ресторан.
— Свой ресторан? — я в шоке.
— Да, ресторан вьетнамской кухни в районе рынка принадлежит Класу. Ты не была у Нхи?
— Была, — отвечаю я, опешив. — Еще когда приехала в Люнебург, мы ходили туда с Класом. Это его ресторан?
— Да, — кажется, Лив не видит в этом ничего необычного.
— Вот оно что, — я откидываюсь на спинку скамьи. — Клас полон сюрпризов. Кажется, ему принадлежит половина Люнебурга.
— Да, примерно так оно и есть, он получил всю эту недвижимость в наследство от отца, — Лив кривит рот. — У них были не очень хорошие отношения. Некоторые даже считают, что Люнебург оказался слишком тесным для них двоих — и поэтому Клас так долго колесил по свету.
«Если отец характером был хоть немного похож на своего сына, — размышляю я, — то что-то в этой истории есть».
— Кажется, Класа никогда не интересовали дела старика, — продолжает Лив. — Выпечка, дело сына, не сильно впечатляла отца, — женщина смеется. — Это был бесчувственный деловой человек старой закалки, однажды мне довелось познакомиться с ним. Сторонник патриархата до мозга костей, в темно-синем пиджаке с золотыми пуговицами. Просто представь себе противоположность Класа — это и будет образ его отца.
— Хм.
Я хорошо представляю, что это был за мужчина, о котором идет речь. С таким отцом Класу явно пришлось нелегко. Неудивительно, что он надел маску грубияна.
— Что ж, — Лив громко вздыхает, — теперь вся эта история принадлежит сыночку. Куча недвижимости. Вставать ни свет ни заря и печь булочки, чтобы заработать на жизнь, — в этом для Класа явно нет никакой нужды.
Лив хочет продолжить «…чего нельзя сказать обо мне» и сдерживается, но я все равно слышу эти слова. Снова это странное настроение, которое исходит от Лив. В ее голосе чувствуется усталость и изнеможение. Такой я ее еще не видела. Я вдруг вспоминаю про Виллема, профессора-пчеловода. Разве он не говорил, что в долгосрочной перспективе Лив не выдержит такой нагрузки? Что справиться с фермой одному человеку просто невозможно? Меня вдруг охватывает чувство тревоги.
— Скажи, Лив, — я наклоняюсь вперед через стол, беру ее за руку, — у тебя все хорошо?
Она кивает, но глаза ее по-прежнему устремлены вниз.
— Но ведь с тобой что-то не так, правда? — переспрашиваю я. — Я чувствую это.
— Н-да, ты знаешь, сейчас все это для меня как-то тяжело…
— …я и раньше удивлялась, как ты со всем справляешься: большой дом, сыроварня, столько животных, а еще — Валери.
— Нет, — она отдергивает руку, — я не об этом.
Она растягивает слова, словно жевательную резинку. Потом засовывает руку в карман, достает оттуда что-то белое с розовым наконечником и кладет на стол. Сначала мне кажется, что это фломастер, но это не он.
— Тест на беременность? — у меня глаза полезли на лоб.
— Сделала сегодня утром. Он, — Лив запинается, — положительный.
— Ты беременна? — вопрос, который мне не стоило задавать: все и так отчетливо видно.
Я пытаюсь сохранять спокойствие и не говорить ничего лишнего. Обеими руками убираю волосы с лица, выпрямляюсь.
— Это было, эм, запланировано?
Лив молча качает головой. Я так и думала.
— Ты хочешь…
— Да, — перебивает меня Лив, — я рожу ребенка во что бы то ни стало.
— Отлично, с этим разобрались. А отец?
— Он пока не знает об этом.
— О-к-е-й, — протягиваю я это короткое слово, насколько возможно.
Мне нужно подумать над тем, что сказать дальше, но Лив меня опережает:
— Это не так важно. — Ее взгляд становится каменным. — Сама справлюсь.
В этот момент на меня накатывает волна сострадания. Лив так молода, у нее такая сила воли — и она так одинока. Она выросла на этой огромной ферме без отца, как и Валери. Как же все это тяжело.
— Еще один ребенок без отца? — я обязана задать Лив этот вопрос, ведь он слишком глубоко затрагивает мою собственную историю.
Глаза Лив, которые смотрят прямо на меня, наполняются слезами.
— Что ж, — она всхлипывает, — если при таких обстоятельствах тебе станет слишком тяжело в нашем рождественском магазине, то мы можем…
— Глупости! — быстро перебиваю я, но тут же становлюсь нежнее: — Ты думаешь, что я брошу тебя?
Лив в полной растерянности, всхлипывания становятся громче. Я встаю со скамьи, подхожу к Лив, наклоняюсь и обнимаю ее. Прижимаюсь своей щекой к ее щеке.
— Теперь тем более, — шепчу я, а затем повторяю: — Теперь мы тем более откроем нашу лавку.
Когда ее дыхание успокаивается, я выпрямляюсь и глажу Лив по волосам.
— Я очень жду появления твоего малыша. — Самое время, чтобы сказать это. — Когда он родится?
— Я думаю, примерно через восемь месяцев. — Лив снова всхлипывает.
— Что ж, тогда у нас есть еще куча времени. Мы ни в коем случае не упустим возможность принять участие в рождественской ярмарке.
Мне даже не нужно специально добавлять в свои слова глубокую уверенность. Она искренняя. Я верю в нас, в Лив и в себя, в наши продукты, в наш успех. Повторюсь: сейчас это как никогда важно.
— Не волнуйся, — я беру договор, который все еще лежит на столе. — Об этом не беспокойся. С этого момента я буду заботиться обо всем, о чем смогу. Доверься мне.
Я перебрасываю свою сумку через плечо, засовываю туда бумагу.
— А теперь мне пора. Много дел.
Я снимаю парку со стула, обматываю шарф вокруг шеи, обнимаю Лив и покидаю дом. Когда я выезжаю со двора на велосипеде, навстречу мне галопом несутся дети. Они по-прежнему играют в лошадок, объявив, что огромная лужа — это канава. Я машу им, детский смех эхом отдается у меня в голове. Как же все-таки прекрасна жизнь на ферме Лобекхоф! И как же хорошо, что совсем скоро этой жизни станет больше.
Я миную пастбища и уже собираюсь погрузиться в лес, как слышу следующий клин журавлей. Я останавливаюсь, слезаю с велосипеда, поднимаю глаза к небу. И вот они появляются над верхушками деревьев. Вместе с ними — не сравнимый ни с чем, полный тоски зов. Лив права: этот зов затрагивает какие-то струны человеческой души.
Журавли пролетают прямо надо мной. Я запрокидываю голову, любуюсь сильными, но такими невесомыми телами, изящными крыльями. Я смотрю вслед журавлям, и мой взгляд снова падает на пастбища, на крыши Лобекхофа. Я вдруг понимаю, что люблю это место. Это ясно как день. В моем сердце — чистая, светлая любовь. Никаких сомнений. Совсем.
И я знаю кое-что еще: полный вперед! Каждый цент, накопленный за
