еще одна песня, — люди в зале застыли в ожидании, а я продолжил. — Это произведение я посвящаю госпоже Аверьяновой. Марии Парфеновне, — глаза людей тут же стали искать женщину в толпе и неудивительно, что вскоре обнаружили ее. Она смутилась, хоть и постарался не показать этого. Но я-то ее хорошо уже знаю. Когда она стоит вот с таким, каменно-безразличным лицом, то это говорит о высшей степени смущения у женщины. — Когда-то я попросил встречи у уважаемой Марии Парфеновны. И на мою радость и удивление, она не отказала никому тогда неизвестному молодому юноше. И не только выслушала, но и помогла советом. И делом. После я при каждом своем визите в этот прекрасный город старался навещать госпожу Аверьянову. Наши беседы были интересны и мне и, как я надеюсь, ей. Я сам не заметил, как это вылилось в дружбу. Потому не мог отказать Марии Парфеновне в ее просьбе — написать для нее песню. Не удивляйтесь словам, что сейчас услышите. Только человек с подобным складом ума может быть столь открытым к новому и желать большего. Я уверен, лишь догмы общественной морали держат сейчас уважаемую всеми госпожу Аверьянову на ее месте. А теперь — к исполнению…
* * *
Мария не знала, куда деваться от скрестившихся на ней взглядах. Вот уж выделил ее юноша, так выделил! Еще и слова какие сказал… будто она бунтарка какая-то!
Но стоило начаться песне, как она забыла обо всем. Это произведение не подготавливало слушателя, как предыдущее. Если про первую песню женщина думала, что оно — очень громкое, даже оглушающее, то тут она убедилась, что ошибалась. С первых же звуков вторая песня словно врывалась в уши, будто выбивая дверь ногой.
Барабаны вместе с контрабасом словно задались целью оглушить, дезориентировать… и уж точно докричаться до любого, кто находился в зале. Стоящие в первых рядах даже не выдержали и рефлекторно прижали ладони к ушам — настолько было неожиданно и громко. А дальше после небольшого инструментального вступления Роман запел:
— Ногам покоя не дает, проклятая тоска
Так хочется сбежать… все бро-о-осив…
Висками давят города, все ранят как ножом
Добьют и даже ни о чем… не спро-о-осят…
Мария жадно вслушивалась в слова. Что же думает о ней этот молодой юноша? Какой она выглядит в его глазах? И чем больше слышала, тем сильнее понимала — он прочел ее как открытую книгу.
Я знаю, нечего терять
Остаться — значит, проиграть
Пакуем сумки и вперед — на-встре-чу звез-дам!
Последние слова по слогам пропела уже вся труппа. А у Марии внутри будто все оборвалось. И ведь правда — что ей терять-то? Статус? Так она уже большую часть растеряла после смерти мужа. Все реже и реже приходят к ней за советом или с просьбой. Дом? Его некому оставить, и в могилу точно не заберешь. Подруги? Они навещают, но все реже. Здоровье уже не то, да и интересы иные. Может и правда — уехать? А песня тем временем продолжалась:
— О-о-оу, о-о-оу! — поет подпевка.
— Нет пламени ярче на свете! — после них поет Роман.
— О-о-оу, о-о-оу!
— Чем пламя в наших глазах!
— О-о-оу, о-о-оу!
— Давай смеяться, как дети
Лететь по миру как ветер
Назло остывшим сердцам! *
* — группа Melon Soul — «Пламя в наших глазах»
Мария пыталась сдержать эмоции, как могла, но сама не заметила, как перед глазами все стало расплываться. Потерев их, она с удивлением заметила, что ладони ее стали влажными. Непрошеные слезы сами заполонили взор, а сердце разрывалось. Как юноша сумел так точно понять, что ее гложет⁈ Да, она уже давно чувствовала себя, будто не в своем теле. Ей хотелось играть, как в детстве, но требовалось держать лицо. Душа требовала вырваться из оков бытия, но окружающие ведь не поняли бы ее? Посчитали сумасшедшей, осудили… Но тут появился Роман — как глоток свежего воздуха. Потому она так отчаянно звала его к себе в гости. И он все понял. Прочитал ее, как книгу. И выплеснул это на всеобщее обозрение. От чего Марии стало и стыдно и легко на душе одновременно. Больше не нужно скрываться под маской, пытаясь быть той, кого в ней видят. Да, Роман прав — нет пламени ярче, чем в наших глазах. И она сама это пламя старательно пыталась погасить, повинуясь нормам общественной морали. Хорошо ли это? Для окружающих — может быть, а для нее самой — это медленная и мучительная смерть. Хватит! Больше она не станет тратить свою жизнь, подчиняясь ожиданиям. Нужно взять жизнь в собственные руки!
* * *
Когда я пел песню, то в первую очередь следил за реакцию Марии Парфеновны. Ведь ей я ее посвятил. И в каком-то смысле я был растерян. На глаза женщины навернулись слезы, которые ей пришлось стирать. Вот уж чего я не хотел добиться, так это плохих чувств у нее! Неужто я ошибся?
Но песню я добросовестно допел, после чего поблагодарил зал за их внимание. Спрашивать — понравилась ли песня самой Аверьяновой, как я хотел ранее, не стал. Незачем привлекать к ней сейчас излишнее внимание. Она не в том состоянии, чтобы что-то говорить.
Этой композиции тоже поаплодировали, но уже не столь рьяно, как предыдущей. Оно и понятно — я видел, что музыка многих в буквальном смысле оглушила. Особенно тех, кто стоял ближе к нам. Мало кому понравится подобное. Но и резкого негатива не было, что уже можно воспринять положительно.
— Мне кажется, или вы все же пели больше о себе? — со смехом в глазах подошел ко мне господин Волошин.
— Разве не могут люди разделять свои чувства? — с ответной улыбкой ответил я ему. — Может, потому мы с Марией Парфеновной и сошлись? Родственные души, так сказать.
— Может быть, — не стал спорить офицер.
Там и остальные гости решили подойти и выразить свое мнение. Кто-то откровенно хвалил, кто-то, наморщив носик, советовал не использовать такие оглушающие звуки, а то «варварством все это попахивает». Тут уж люди были не так единодушны, как в прошлой композиции. Как мне кажется, и с прошлой песней ко мне могли подойти с претензиями, если бы она не восхваляла нашу армию.
Реакция публики на вторую песню заставила меня пересмотреть свое отношение к успеху своих выступлений в столице. А главное — к выступлениям девушек. Я осознал, что к «культурной
