И все же, несмотря на ужасающие условия, люди еще были способны шутить и смеяться. Откуда-то даже слышалась музыка.
Время от времени по бараку проходили охранники и, пиная женщин сапогами и подталкивая прикладами, выводили на свет. Амадее объяснили, что они ищут запрещенные или ворованные предметы. Оказалось, что кража картофеля каралась смертью. Неповиновение грозило жестоким избиением. Самое главное — не злить охранников, чтобы избежать неминуемого наказания.
— Ты ела сегодня? — спросила больная женщина, и Амадея кивнула.
— А вы?
Амадея мысленно поблагодарила Бога за привычку поститься. Посты были неотъемлемой частью жизни монахинь. Правда, в их рацион неизменно входили здоровая пища, овощи и фрукты. Здесь же людей держали на голодном пайке.
Амадея заметила, что не у всех женщин есть татуировки, но не поняла разницы между теми, у кого они есть, и остальными. Спросить она постеснялась. Люди и без того слишком много страдали, чтобы еще донимать их ненужным любопытством.
— Пришлось простоять четыре часа, чтобы получить обед. А когда до меня дошла очередь, оказалось, что картошки больше нет. Только суп, если это можно назвать супом. Впрочем, какая разница? У меня и без того дизентерия. От здешней стряпни быстро заболеваешь, если ты еще не больна.
Амадея уже успела заметить, что здешние туалеты были в кошмарном состоянии.
— Я Роза. А тебя как зовут?
— Тереза, — не задумываясь, ответила Амадея. Это имя стало таким привычным, что даже за восемь месяцев жизни в доме Добиньи она не привыкла к имени Амадея.
— Ты хорошенькая. Сколько тебе лет?
— Двадцать четыре.
В апреле исполнится двадцать пять.
— Мне тоже, — кивнула Роза, и Амадея постаралась скрыть потрясение. Женщина выглядела на все сорок.
— Моего мужа убили в «хрустальную ночь». До этого лагеря я была в другом. Но этот куда лучше.
Амадея не посмела спросить, есть ли у нее дети. Для большинства эта тема была болезненной, особенно если их разлучили и детей отослали в другой лагерь. Или… или, того хуже, убили. Нацистам нужны только дети, способные работать. Какая польза от малышей?
— Ты замужем? — с любопытством допытывалась Роза, ложась и вытягивая худые ноги. Вместо одеяла у нее была половина старого пальто. У многих и этого не было.
— Нет, — улыбнулась Амадея. — Я монахиня-кармелитка.
— Монахиня? — с уважением протянула Роза, но тут же возмущенно спросила:
— Значит, тебя взяли прямо из монастыря?
— Я покинула монастырь в апреле. И с тех пор жила у друзей.
— Ты еврейка? — неуверенно поинтересовалась Роза.
— Моя мама еврейка. Я об этом не знала. Она перешла в католичество.
Роза кивнула.
— Ее тоже забрали?
Амадея тяжело вздохнула и ничего не ответила. Теперь она знала, что означает слово «забрали». Знала, что пришлось пережить матери и сестре. Она бы сделала все на свете, чтобы защитить их, даже если бы это означало новые страдания для нее самой. Оставалось только надеяться, что мать и Дафна еще живы. Хоть бы их не разлучили! Она будет молиться! чтобы Господь позволил ей хотя бы еще раз увидеться с родными. Правда, прощаясь с Амадеей, Жерар признался, что полное отсутствие вестей с прошлого апреля — дурной знак, а ведь от ее родных не было ни единого слова.
— Мне очень жаль, — прошептала Роза. — Но евреев сейчас забирают подчистую. Тебе уже сказали, где ты будешь работать?
— Велели прийти завтра. Неужели и ей сделают татуировку?
Амадея поежилась, но все-таки набралась храбрости и спросила об этом Розу. Они лежали бок о бок, достаточно близко, чтобы говорить шепотом и не быть услышанными. Правда, и шум в бараке стоял невероятный.
— Мне накололи номер в пересыльном лагере, прежде чем я попала сюда. Им приказано выкалывать номера всем, кто сюда попадает, но здесь такая неразбериха, что они решили подождать, когда наберется побольше народа. Может, тебе наколют завтра, когда определят на работу.
Амадее совсем не нравилось, что ее заклеймят, как скот, но ведь и Иисусу наверняка не хотелось быть распятым. Просто будет еще одна жертва, которую ей придется принести.
Роза наконец замолчала и повернулась на бок. Многие здесь были слишком слабы и измучены, чтобы разговаривать, но у тех, кто помоложе, все еще хватало энергии, несмотря на многочасовую тяжелую работу и почти полное отсутствие питания.
Позже, когда лагерь затих, откуда-то донеслись звуки губной гармошки. Неизвестный музыкант наигрывал венские вальсы и старые немецкие мелодии. Невозможно было слушать их без слез.
Амадея узнала, что в лагерь привезли целую оперную труппу и некоторые из актеров выступали в кафетерии. Кроме того, немцы выслали сюда немало певцов, музыкантов и артистов. Таким способом начальство пыталось поддержать дух заключенных. При этом все страшно боялись, что их переведут в другое место. Остальные лагеря были куда хуже, и там умирало куда больше людей. Терезиенштадт действительно считался образцовым лагерем, который нацисты демонстрировали всему миру как свидетельство своей гуманности, несмотря на то что официальной политикой Германии того времени было стремление очистить общество от евреев. Однако незаживающие раны на ногах, обморожения и дизентерия, осунувшиеся от голода лица, постоянные избиения и большой процент смертности говорили сами за себя. Плакат над входом в лагерь гласил: «Труд делает людей свободными». На самом же деле истинную свободу здесь давала только смерть.
Амадея долго молилась, прислушиваясь к звукам музыки, и, наконец, уснула. Здесь, как и в монастыре, людей будили в пять утра. За кипятком и жидким варевом сразу же выстраивались очереди, но двигались они так медленно, что многие отправлялись на работу голодными. Амадея зашла в контору за назначением на работу. Там была очередь на несколько часов. Но охранник сказал, что если она уйдет, будет наказана, и в доказательство своих слов ткнул дулом автомата ей в затылок. Девушка едва не упала и, покачнувшись, схватилась за голову. Охранник немного постоял рядом с ней, прежде чем перейти к следующей жертве. Вскоре Амадея услышала какой-то шум и, обернувшись, увидела троих охранников, избивавших палками молодого человека.
— Курение, — тихо прошептал стоявший за ней старик и покачал головой. За курение жестоко избивали, и все равно любой найденный окурок считался бесценным сокровищем. Окурки, как и украденную еду, старались тщательно прятать.
Наконец Амадея предстала перед офицером, обязанностью которого было давать назначения на работу. Вид у него был усталый. Взглянув на девушку, офицер кивнул и потянулся к стопке бумаг. В комнате, кроме него, сидели несколько его коллег, они ставили печати и штампы на лагерных удостоверениях. Амадея получила свое накануне и теперь вручила его офицеру, стараясь казаться спокойнее, чем это было на самом деле. Как бы ни была она готова на любые жертвы ради Господа, которому служила, все же тяжелые испытания последних дней подорвали силу ее духа.
