На следующей неделе Розу перевели в другой барак. Охранник заметил, как они болтают и смеются, и донес офицеру, посчитав их смутьянками. Тот приказал разделить их. После того дня Амадея не видела ее несколько месяцев, а когда они снова встретились, у Розы оказались выбиты зубы. Ее поймали на воровстве хлеба, и охранник не только выбил ей зубы, но и сломал нос. После этого зверского избиения из нее словно ушла жизнь. Весной она умерла, как сказали Амадее, от воспаления легких.
Амадея продолжала работать на огороде. Она делала все, что могла, хотя бессмысленная работа не давала надежд на результаты. Даже она не могла творить чудеса с мерзлой землей и поломанными инструментами и все же упорно продолжала сажать картофель, ряд за рядом, ряд зарядом…
Весной на смену картофелю пришли морковь и репа. Амадее хотелось бы посадить томаты, латук и другие овощи, хотя, конечно, капризные культуры наверняка не выжили бы здесь. Самой Амадее иногда за целый день доставалась всего лишь одна репка, и она с трудом удерживалась от желания украсть картофелину, каждый раз обращаясь к молитве, чтобы подавить это желание. В целом, однако, жизнь была довольно монотонна, и охранники к ней не цеплялись. Она никогда не спорила с ними, делала свое дело и старалась помочь другим. Амадея начала навещать по ночам больных и престарелых, а в дождливые дни шла ухаживать за детьми, что всегда поднимало ее дух. Многие дети были больны, но при этом так забавны и храбры, что эта работа окрыляла Амадею, заставляла чувствовать себя полезной. Но и здесь бывали свои трагедии. В феврале из Польши пришел целый эшелон с детьми. Заключенные шепотом передавали друг другу, что матери долго стояли у грузовиков, увозивших детей к поезду, и тех, кто отказывался уходить или пытался сопротивляться, попросту расстреливали.
В апреле Амадее исполнилось двадцать пять. Весна принесла тепло. Амадею перевели в новый барак, поближе к огороду и саду. Рабочий день, соответствуя световому дню, удлинился, и часто она возвращалась в барак не раньше девяти.
Несмотря на скудный рацион, невероятную худобу и нескончаемую дизентерию, в Амадее все еще оставалось достаточно сил. И в отличие от других ей так и не сделали татуировку. Про нее забыли. И хотя постоянно требовали предъявлять документы, однако никто не просил показать номер, тем более что запястья Амадеи были прикрыты длинными рукавами блузки. Выгоревшие на солнце волосы к этому времени значительно отросли, и она стала заплетать их в косу. От окружающих, знавших про ее жизнь в монастыре, Амадея не видела ничего, кроме доброты и уважения. Так в лагере относились далеко не ко всем. Несчастья и голод ожесточали людей. Они были измучены, напуганы постоянными трагедиями и издевательствами охранников. И все же нередко люди выказывали поразительное сострадание друг к другу. Случалось, что и охранники вели себя порядочно.
В мае в саду появился новый охранник, молодой солдат родом из Мюнхена, которому явно приглянулась Амадея. Однажды, остановившись поболтать с ней, он признался, что ненавидит свои обязанности. Парень считал свою работу грязной и подлой и надеялся на перевод в Берлин, о чем просил с того самого дня, как прибыл сюда.
— Почему ты всегда выглядишь так, словно всем довольна? — спросил он, закуривая под завистливыми взглядами женщин. Но он не поделился с ними, правда, предложил Амадее затянуться. Она отказалась. Старший офицер ушел пораньше, чтобы успеть на собрание, и молодые солдаты немного расслабились. Тот, что был новеньким, давно ждал возможности потолковать с Амадеей.
— Правда? — пожала она плечами, продолжая работать. Сегодня они опять сажали морковь. Посаженная раньше уже взошла.
— Да, у тебя всегда такой вид, будто ты знаешь какую-то тайну. У тебя уже есть любовник? — неожиданно грубо спросил он. Некоторые заключенные помоложе заводили лагерные романы, бывшие для них крохотным лучиком солнца и тепла в кромешном мраке. Остатки последней надежды…
— Нет, — нахмурилась Амадея и отвернулась. Ей не хотелось поощрять его: слишком хорошо запечатлелись в памяти предостережения женщин. Но этот охранник казался вполне симпатичным: высокий, темноволосый, с резкими чертами лица и голубыми глазами, совсем как у Беаты. И он явно не остался равнодушным к огромным голубым глазам и светлым волосам Амадеи. Он верно угадал, что, если ее как следует отмыть, под слоем грязи обнаружится прекрасная женщина. Даже сейчас, в грязной, висевшей мешком одежде, с немытыми волосами, она выделялась из толпы. Нов лагере вообще было немало хорошеньких девушек, особенно из тех, что помоложе.
— А дома? У тебя остался дружок? — допытывался парень, закуривая очередную сигарету. Мать часто присылала ему посылки, и сослуживцы люто завидовали такой удаче. Многие старались оказать ему какую-то услугу, чтобы получить лишнюю сигарету.
— Нет, — покачала головой Амадея, мгновенно заставляя себя отрешиться от действительности. Ей не нравился этот разговор и не хотелось затрагивать подобные темы.
— Но почему?
Амадея выпрямилась и бесстрашно посмотрела прямо в глаза охраннику.
— Я монахиня, — коротко объяснила она, словно предупреждая все его дальнейшие вопросы. Для большинства людей звание монахини было священным, и по взгляду Амадеи было ясно, что она ожидает от него такого же уважения.
— Не может быть! — ахнул он. Парню всегда казалось, что монахини все на одно лицо и довольно некрасивы. Перед ним же стояла прехорошенькая девушка.
— Я монахиня, — гордо повторила она. — Сестра Тереза Кармелитская.
Парень покачал головой:
— Какая досада! И ты никогда об этом не жалела? Я имею в виду — до того, как оказалась здесь?
Наверняка в ее семье были евреи, иначе как бы она сюда угодила. К тому же она не похожа на цыганку, коммунистку или преступницу. Значит, в ней течет еврейская кровь.
— Нет. Это чудесная жизнь. И когда-нибудь я вернусь в монастырь.
— Тебе следовало выйти замуж и родить детей, — наставительно заявил он, словно журил за глупость младшую сестру.
Амадея рассмеялась.
— У меня есть супруг. Это Бог, — пояснила она, широким жестом обводя все вокруг. На какое-то мгновение она показалась парню безумной, но он тут же качнул головой. Нет. Она свято верит в то, о чем говорит. И непоколебима в этой вере.
— Это дурацкая жизнь, — пробурчал он. Вечером, перед уходом, Амадея снова увидела этого охранника и от души понадеялась, что не он будет ее обыскивать. Ей не нравилось, как он смотрит на нее.
На следующий день он снова дежурил на огороде и, подойдя ближе, молча сунул Амадее в карман кусочек шоколада — поистине бесценный дар, однако в то же время знак, предвещавший опасность. Она не знала, что теперь делать. Если шоколад найдут, ее пристрелят, а есть сладости, когда другие голодают, казалось ужасной несправедливостью.
